Перед приходом в Одессу большевиков (эвакуация Одессы французами) у меня там был большой друг Митрофан Николаевич Левицкий,[90] подполковник-топограф, заведовавший топографическим отделением в штабе Румынского фронта. Он же — народный писатель, под его редакцией и с его статьей вышла большая и интересная книга «В дебрях Маньчжурии»; его статья там о китайском театре. Писал он, главным образом, из быта золотоискателей сибирских, каковой быт хорошо знал. По убеждениям — не правее народного социалиста и, вероятно, республиканец (при мне стеснялся говорить, отмалчивался). Благороднейшая душа. Сын крестьянина Орловской губернии. Брат его в Харькове, кажется судейский. Мы часто с ним виделись в Одессе, так как я проживал там перед приходом большевиков и, не попав на пароход, остался в Одессе, где скрывался по подложному паспорту.
Левицкому предлагали место в Добровольческой Армии, он хотел поехать, но отказался, так как в его доме, купленном при нем же Шульгиным, сторож заболел тифом, а жена его, старушка, с трудом могла ухаживать за мужем. Вот Левицкий и остался, чтобы исполнять за старушку обязанности дворника и ухаживать за стариком. В Одессе он с товарищами издавал еженедельный журнальчик, где помещал рассказы из того же быта золотоискателей. Журнальчик литературный, название забыл. В первом же списке расстрелянных, опубликованном большевиками по приходе в Одессу, значился Мит. Ник. Левицкий.
Вышло так. Большевики пришли к нему и спрашивают: «Вы писатель?» — «Да». — «В чеку». И расстрел за черносотенство, как была объявлена причина расстрела при опубликовании списка. Оказывается, что большевики знали, что дом куплен Шульгиным, и сочли Левицкого за киевского мирового судью, писавшего в «Киевлянине». Товарищи-топографы пробовали объяснить, что здесь ошибка, что это — не тот Левицкий, но им пригрозили тоже чекой. Этот факт после ухода большевиков я пытался опубликовать в газете Шульгина, издающейся в Одессе (кажется, называлась «Русская Газета»), но, представьте, редакция не приняла; им было неловко, что ли, что за них пострадал невинно человек. Тогда Штерн поместил краткую заметку в «Одесском Листке». Левицкий был народник. Он был выбран во Фронтовом комитете Румынского фронта председателем культурно-просветительного отдела. Значит, его революционные даже солдаты уважали. За что же погиб человек, прекрасный человек, идеалист, честнюга, патриот?
Потом большевики признали свою ошибку, но об этом, конечно, не писали, а говорили на словах другому топографу, подполковнику Хвития,[91] который был помощником консула в Грузинском консульстве в Одессе.
В. О
56 дней в Одесской чрезвычайке[92]
…Меня скорее втолкнули, нежели ввели в большую, светлую комнату, на дверях которой был наклеен листок с надписью: «4-я советская камера».
— А, новый, новичок, товарищи, — раздалось со всех сторон и мгновенно меня окружило человек сорок.
— Что на воле, почему арестован, когда арестован, где, кем и т. д. — вопросы сыпались с такой быстротой, что, ошеломленный, я не знал, что кому ответить.
Удовлетворив частично любопытство спрашивавших, я оглянулся кругом. По углам комнаты лежали соломенные матрацы, пол был тщательно выметен и повсюду на полу — у стен и среди комнаты сидели люди. Тут были разные: и старик с огромной седой бородой, пожилые и помоложе, и еще совсем юнцы.
Камера называлась «советской», так как она предназначалась исключительно для арестованных советских служащих и коммунистов, но это, однако, не мешало дежурному адъютанту комендатуры по приему арестованных направлять сюда и рядовых граждан, на чью долю выпадало это «счастье».
Устроившись, т. е. получив у старосты камеры матрац и угол для ночлега, я спустя несколько минут был уже знаком почти со всеми соседями по камере.
Тут были два местных врача, один инженер, несколько коммунистов с громкими фамилиями, занимавших довольно видные посты, и много рядовых обывателей. Всех арестованных в камере было 38 человек и было тесно. Моим ближайшим соседом оказался адвокат из Петрограда и артист оперы Государственных театров Максимович.
Познакомившись поближе, я узнал, что большинство из населяющих камеру, несмотря на пребывание под стражей 30–35 суток и больше, ни разу не допрошены, и на мое заявление о том, что комиссар, арестовавший меня без объяснения причин, заявил мне, что я тотчас по приводе в ЧК буду допрошен и что, ввиду моего заверения, что я абсолютно не чувствую за собой какой-либо вины в чем-нибудь, буду тотчас же отпущен ими, я услышал отовсюду иронические замечания и ответы:
88
Ростовцев Федор Иванович, р. 20 апр. 1878. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус 1896, Михайловское артиллерийское училище 1899, академию Генштаба 1904. Генерал-майор, командир 136-го пехотного полка. В Вооруженных силах Юга России; с 1 окт. 1919 в резерве чинов при штабе Главнокомандующего. В эмиграции во Франции, в 1931 помощник по издательской части и член учебного комитета Высших военно-научных курсов в Париже. Ум. 12 дек. 1933 в Париже.
89
Архив Гуверовского института, коллекция С. П. Мельгунова, коробка 4, дело 24, лл. 136–137. Письмо автора С. П. Мельгунову предваряется таким обращением: «Глубокоуважаемый Сергей Петрович! Конечно, используйте письмо так, как найдете нужным. Кроме пользы, от этого ничего не получится. А моему другу Яковлеву это не может принести никакого вреда. Впредь буду рад делиться с Вами всем интересным, что попадется. Я давно хотел Вас просить включить в следующее издание Вашей замечательной книги следующий факт. Для ясности разрешите на машинке».
90
Фамилия искажена. Речь идет о Митрофане Николаевиче Левитском, который до войны служил производителем работ Управления съемки юго-западного пограничного пространства (в Одессе).
91
Подполковник Алексей Бохович Хвития до войны работал вместе с М. Н. Левитским на аналогичной должности в том же управлении.