Эти дни от 20 мая до 8 июня никогда не изгладятся из памяти обитателей нашей камеры. Мало того что каждый день сами ждали смерти, мы должны были видеть ее каждую ночь.
Убивали у нас на глазах. Первый раз, когда под окном мы увидели свет и затем услыхали чей-то резкий крик, выводящий только одну букву: «а…а», крик, прерываемый побоями и руганью, мы не поняли, что это значит. Но первые бросившиеся к окну оттолкнулись от него и, закрыв лицо руками, кинулись в угол, зарывшись с головой в тряпки. Я смотрел. Я видел, как притащили какого-то мужчину, как долго возились с ним, стараясь заставить его стоять спокойно, и как, наконец, не добившись результатов, свалили его с ног и убили как собаку одним револьверным выстрелом. И этот непрерывающийся однотонный крик, и свет фонарей, и выстрел, так явственно прозвучавший у нас в ушах, были так кошмарны, что кто-то не выдержал, и в камере раздался какой-то крик-вой. Крик, заставивший даже ко всему привычного надсмотрщика войти в камеру и ударами кулака привести в себя нарушителя тюремной тишины.
Так продолжалось 19 дней. 19 раз, каждую ночь я видел, как умирали люди. Каждый раз смотрел, представлял себя на их месте и с холодным потом на лбу, с поднимавшимися от ужаса волосами видел корчившиеся в предсмертной муке тела.
Мы не спали. Нельзя было, не могли ни на минуту отрешиться, уйти от кровавых видений. Я чувствовал, что схожу с ума. Я не мог себя заставить не смотреть на убийство. Оно притягивало. Оно убивало всякие чувства. У нас уже никто не кричал. Все изменились до того, что даже днем иногда не узнавали друг друга. И если кто-либо разговаривал о чем-нибудь постороннем, то только страшным напряжением ума понимали сказанное. И вот только теперь, живя в других условиях, я смог понять, какой подвиг совершала Лида. Только теперь я вполне оценил женщину с ее способностью выносить все и быть действительно Ангелом-хранителем. Без нее мы бы все сошли с ума. Что она делала, я не могу передать, но мы все чувствовали ее, чувствовали ее влияние на нас и, только благодаря ей, перенесли эту жизнь. Но ее отняли у нас. Ее убили. И с ней ушла от нас вера в жизнь, в свободу, в счастье. Это случилось в ночь с 7-го на 8 июня. Никто ничего не знал. Никто не допускал даже мысли, что можно убить молодую, прекрасную, ни в чем не повинную женщину.
Этот вечер она сидела у моего изголовья. Не знаю почему, но мы сошлись с ней. Мне кажется, что я любил ее. Она тихо, чтобы не тревожить других, в сотый раз рассказывала мне о своей жизни, о своем далеком Володе. И гладила по голове. Под влиянием ее я успокаивался, настоящее отходило куда-то на задний план, и вспоминались картины собственной юности, детства…
Я не слышал, как подходили солдаты. Я очнулся от грез в тот момент, когда гремел замок нашей камеры. Первая мысль: «Кого? Господи, лишь бы не меня». Дверь отворилась, вошли. Чей-то гнусавый голос прочитал, нарочно оттягивая слово от слова: «Лидия Александровна Гортанова», и, помолчав минутку, как-то бросил: «Без вещей». Никто не проронил ни слова. Ужас сковал всех. А она встала, как-то медленно, точно прислушиваясь к чему-то. Сделала два-три шага вперед. Широко открытыми глазами посмотрела на солдат, обвела взором камеру, будто прощаясь с нею и, вдруг сорвав с шеи крестик и бросив его ко мне, точно решившись на что-то, пошла к дверям. Но силы изменили. Остановилась. Прислонилась к ним, как-то бессильно повернулась к нам, протянула руки, точно умоляя о защите. И тут же, без слов, без слез, резко выпрямившись, точно укоряя себя за что-то, переступила порог, и захлопнувшаяся дверь разделила нас навсегда.
Сколько времени прошло — я не знаю. Только услышав под окном шум, я бросился к нему. Лида стояла уже у стены, и какая-то женщина снимала с нее платье, а солдат резал ее чудные волосы. Не дорезал и бросил. К ней подошли, что-то говорили. Потом еще и еще. Выведенные из себя ее молчаньем, они отдали приказание. Солдаты построились. Подошли к ней последний раз и завязали глаза большим белым платком. Раздалась команда. Но Лида, порвав платок и держа его в высоко поднятой правой руке как-то, точно рыдая, с криком: «Будьте вы прокляты, да здравствует Россия», упала под выстрелами как-то вразброд стрелявших солдат. Я это хорошо помню. Стреляли плохо. И не упала Лида. Только раненая, она, скользя по стене, тихо как-то приседая, опустилась на землю. Но это не был конец. Тот, кто командовал, подошел к ней. Ударил в грудь ногою и с каким-то ругательством выстрелил в висок из нагана.
И… это всё. Дальше я не помню. Потом говорили, что я очнулся только через два дня, уже в другой камере, громко именовавшейся лазаретом. Пролежал там около месяца и был выпущен из него, так как, по выражению одного из тамошних заправил, был совсем «никудышним» человеком.
А. Т-ий
Плен[159]
И вот, я пленный… Без фуражки, с остатками соломы на одежде — иду… Сзади конвоиры переговариваются:
— Так хозяйка, значит, и говорит мне, как только зашел в хату: «Там в сене у нас запрятался ктось из белых». Ну, мы вот, значит, и поймали сазана!
Указывает, куда мне идти. Подходим к кирпичному дому, где у входа висит красный флаг и стоит часовой. Часовой направляет нас к комиссару.
— Он вот там, — кивает на соседний двор.
Идем туда. Заходим со двора в кухню. Рядом в комнате слышится ругань и крики. Один из моих конвоиров пошел туда, и сразу же оттуда вылетел свирепого вида, низкого роста какой-то юнец, на вид лет семнадцати-восемнадцати, с наганом в руке и ко мне:
— Ты пенсне носил? Говори — носил?
Удивленно смотрю на него, а он, не подождав моего ответа, сильно бьет меня в лицо пониже глаза рукояткой нагана, а конвоир добавляет прикладом винтовки прямо в грудь.
Падаю, почти лишаюсь сознания. Очевидно, кто-то бьет меня носком сапога… Слышу глухой голос: «В штаб на допрос!» Поднимают меня, срывают погоны, часы… Как в тумане, двигаюсь… Ведут почему-то через сад. Мелькнула мысль, что сейчас пустят пулю в затылок и… конец! Никакого страха: видимо, он улетучился и пришли апатия, безразличие, а сильная боль под глазом затушевывает остальные чувства.
Ведут со двора в кухню того дома, где разместился штаб. Один из конвоиров заходит в закрытую комнату, возвращается, зовет меня, а сам выходит во двор. Я в просторной комнате, прекрасно обставленной. За большим столом сидит хорошо одетый военный и что-то пишет. Другой сидит у окна и тоже что-то пишет, разложив бумаги на подоконнике. В соседней комнате слышны оживленные голоса.
Беглый опрос сидящим за столом, — как я потом узнал, это был адъютант штаба бригады, — кто я и как попал в плен. Затем он встает и идет в соседнюю комнату, а оттуда быстрой походкой вылетает довольно стройный военный средних лет, одетый, как говорится, с иголочки: темно-синие френч и галифе, недостает только погон, да и то, как будто бы видны на плечах следы от них. Лицо возбужденное, как видно — «под мухой». Любопытный осмотр:
— Тек-с, кто же это вас так разделал? — кивнул на мое лицо.
— Комиссар, — отвечаю я.
— Ух… — что-то нехорошее цедит по адресу комиссара и вдруг ко мне: — Что ж вы так плохо воюете, загнали половину армии в мешок, сюда за Днепр, а теперь попробуйте-ка вырваться! Мешок-то мы затянем… Мы ведь нарочно вас сюда пустили. — И все это выпаливает быстро, с какой-то злобой.
Удивленно смотрю на него: что можно ответить на эту реплику?
— Ну ладно, отправьте его в штаб армии, — и к сидящему у окна: — Товарищ (называет фамилию), допросите…
Тот поднимается, берет со стола какую-то толстую тетрадь и ко мне:
— Какой части?
— Седьмой Корниловской батареи.[160]
Перелистывает тетрадь и продолжает:
— Кто командир батареи?
— Полковник Белковский.
— Не Белковский, а Бялковский,[161] а старший офицер полковник Пурпиш;[162] в батарее — офицеров двадцать три, четыре орудия, четыре зарядных ящика, три пулемета, — и с довольным видом захлопывает тетрадь, поднимает голову и адъютанту:
159
Впервые опубликовано: Вестник Первопоходника (Лос-Анджелес), 1968, № 84–85, с. 33–41; № 86–87, с. 39–52.
160
Корниловская артиллерийская бригада была сформирована во ВСЮР 10 нояб. 1919 на базе двух дивизионов, развернутых из 2-й Офицерской батареи и 5-й, 6-й и 8-й батарей 1-й артиллерийской бригады. Входила в состав Корниловской дивизии. Включала 4 дивизиона. 2-й дивизион с осени 1919 действовал отдельно от дивизии и участвовал в Бредовском походе. После эвакуации Новороссийска ее дивизионы были переформированы, и на 16 апр. 1920 она включала 1-й и 2-й (из чинов Корниловской артиллерийской бригады) и 4-й (гаубичный; из 4-го дивизиона Алексеевской артиллерийской бригады) дивизионы. В Галлиполи сведена в Корниловский артиллерийский дивизион. Чины бригады носили темно-зеленую фуражку с черным околышем и черные погоны с красной выпушкой, золотыми перекрещенными орудиями и буквой «К». Нарукавная эмблема — как у всех корниловцев, но черная и с орудиями поверх гранаты. Командир — полк. (ген. — майор) Л. М. Ерогин. Командиры дивизионов: 1-го — полк. Ф. П. Королев, 2-го — полк. С. Д. Гегелашвили, 3-го — полк. Ю. Н. Роппонет, 4-го — полк. П. А. Джаксон. Командиры батарей: 1-й — полк. А. Г. Пио-Ульский, 2-й — полк. Е. А. Глотов, 3-й — кап. А. Ф. Шинкевич, 4-й — полк. Н. Поспехов, 5-й — полк. Я. М. Петренко, 6-й — полк. В. И. Гетц, 7-й — полк. В. Г. Халютин, полк. Н. П. Бялковский (с мар. 1920), 8-й — полк. А. Н. Мальм.
161
Бялковский Николай Петрович, р. 20 нояб. 1884 в Верном (по др. свед. в Чите). Сын капитана. Окончил Сибирский кадетский корпус 1904, Александровское военное училище 1906. Офицер 7-й артиллерийской бригады. Капитан, командир 2-й батареи 1-го Финляндского артиллерийского дивизиона. Георгиевский кавалер. В 1917 сражался против большевиков в составе финской армии; в Добровольческой Армии; с лета 1918: командир батареи в Кубанской казачьей дивизии, участник 2-го Кубанского похода, командир отдельной конно-горной батареи. Во ВСЮР в 1-м отдельном конно-горном артиллерийском дивизионе, с мар. 1920 командир 7-й батареи в Корниловской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Полковник (с 6 нояб. 1919). Галлиполиец, В фев. 1921 в 1-й батарее Корниловского артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 в составе того же дивизиона (прикомандирован к Кубанскому техническому батальону) в Югославии. В эмиграции там же (Белград), член Общества офицеров-артиллеристов. Служил в Русском Корпусе и РОА. После 1945 в США. Участник монархического движения. Ум. 29 сен. 1969 в Лос-Анджелесе.
162
Пурпиш Карл-Альберт Людвигович. Прапорщик запаса артиллерии 1909 по Рижскому у. Поручик 8-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. В Добровольческой Армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 3-й отдельной батарее. Во ВСЮР во 2-й артиллерийской бригаде; с 30 сен. 1919 капитан (одновременно с чином штабс-капитана), затем в Корниловской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Полковник (14 дек. 1919). Орд. Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. В фев. 1921 в 1-й батарее Корниловского артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 в составе того же дивизиона в Бельгии. В эмиграции в Бельгии, в 1931 возглавлял группу Корниловской артиллерийской бригады в Брюсселе, с 1939 председатель Общества Галлиполийцев, начальник группы 1-го армейского корпуса и Русской Стрелковой Дружины в Бельгии. Ум. 12 нояб. 1956 в Брюсселе.