Из ванной вышел Богдан в гостиничном махровом халате.
— Завтра будет российско-китайская конференция про уроки Тяньаньмэнь и Новой площади — представляешь? — обратилась она к нему, словно это имело какое-то значение.
— Угу, — отозвался он равнодушно. — Они меня даже, представь себе, пригласили как австралийского специалиста по речевому воздействию, и я зарегистрировался. Там есть секция уж не помню, чего, каких-то там слоганов и кричалок что ли… Но вряд ли поеду.
— Почему? — удивилась она.
— А зачем? — поморщился он. — Не могу же я им рассказать, как было на самом деле, а переливать из пустого в порожнее… Эти так называемые историки… — он махнул рукой. — Давай лучше спать.
— Хорошо, Чёртушка, я мигом, — отозвалась она и скрылась в ванной.
Там она долго полоскалась под душем, тщательно намазывала тело гостиничным приятным лосьоном. Выстирала свои трусы и колготки: замены с собой не было. Повесила на сушилку для полотенец. Что-то всё это живо напоминало. И не что-то, а их первую брачную ночь. Тогда она тоже боялась и тянула время. И было это двадцать три года назад. Вероятно, люди обречены ходить по кругу по собственным следам. Какой-то писатель, Хемингуэй, кажется, говорил что-то вроде того: сколько бы у тебя ни было женщин — это всё одна и та же женщина, только имена у неё разные. Вот буквально вчера её домработница жаловалась: в третий раз замужем и всё — пьяницы. Разные мужики, а на самом деле — всё один и тот же. А у неё, Прасковьи, и того лучше: с одним и тем же одно и то же.
Наконец она вышла, в таком же гостиничном халате. Сбросила халат и нырнула к нему под одеяло. Он тотчас выключил свет.
Она прижалась к нему, обняла за шею, ощутила его тело. Сильно похудел, но всё тот же, родной. И шёрстка на груди и на плечах та же.
— Чёртушка, милый, как я любила лежать на твоей грудке, на самой шёрстке! Помнишь? — Она положила голову на его грудь.
— Всё помню, девочка моя любимая. — Он нежно гладил её по волосам, по спине.
— Как чудесно спать на твоей груди. — Она целовала его шёрстку.
— Да уж, — она почувствовала, что он улыбается. — В этом есть нечто байроническое.
— В каком смысле — байроническое? — не поняла она.
— Ну, помнишь, в “Fare thee well”[2] — его жена тоже любила спать у него на груди. Дай вспомнить… что-то
— Потрясающе! Неужели ты всё это помнишь?
— А как же! Я же зять двух поколений учительниц литературы. И даже чуть-чуть муж министра пропаганды. Так что noblesse oblige[4], — он вроде шутил, но как-то невесело. — К тому же для меня Байрон — это то, что для тебя «шалун уж отморозил пальчик». Моя мама любила Байрона. Кстати, в «Евгении Онегине» есть что-то из “Fare thee well”, я обратил внимание, когда готовился сдавать на российский аттестат экстерном. Думаю, когда Маша будет проходить со своими учениками Пушкина и Лермонтова, они будут обсуждать и Байрона тоже. — Богдан говорил много и неважное, явно чтоб скрыть смущение.
— Ты сильно похудел, Чёртушка. Что с тобой? — Она тихонько целовала его ключицы, шею, щёки.
— Не знаю, моя девочка. Устал немножко. Если буду тебе нужен, я постараюсь… постараюсь привести себя в форму. Мне надо подкачаться, я понимаю. А ты — всё такая же, даже лучше. Ты стала красивее, Парасенька. Стильнее. Значительнее. Твой муж, без сомнения, тобой гордится.
— Ты ревнуешь? — невесть зачем проговорила она. «Господи, зачем я это сказала?». Она сразу почувствовала, как он напрягся.
— Нет-нет, это не ревность, как бывало когда-то в молодости, — чуть отодвинулся он. — Теперь иное. Похоже на тяжесть какую-то. — Он перестал гладить её волосы. — Ну и стыд, конечно, — проговорил он куда-то вбок. — Я гражданин Австралии, мы с тобой на наёмной кровати, на постоялом дворе, ты уже соврала что-то мужу, если встретимся завтра на людях — ты меня не узнаешь. Скажи мне кто-нибудь в молодости, что к своим почти пятидесяти я буду вот это вот — мне кажется, я бы застрелился. Превентивно. Однако живу.
— Не нужно, родной мой. Пожалуйста, — она поцеловала его в памятно шершавую щёку. — Мне так хорошо с тобой, мой любимый. Давай отдохнём вместе. Это такое счастье. А на всё остальное давай смотреть с юмором.
— Ты исключительно мудра, моё солнышко, — усмехнулся он, — юмор — это как раз то, что нам требуется. Любовник собственной жены — это прелестная водевильная роль, в высшей степени юмористическая. Особую пикантность ей придаёт то, что любовник — платонический.
3