Секунданты уже были на месте и запыхались, утаптывая снег. Обыкновенно они прибывали вместе с главными участниками событий, но на сей раз ввиду не лучших погодных условий допустили отступление от правил.
— Стрелялись бы, как все, было бы проще, — проворчал Данзас, тяжело дыша, — снегу больше, чем по колено. Сюда бы взвод солдат не помешал.
— Ворчите, Константин Карлович?
— Как не ворчать! Умаялся.
— Я бы помог с удовольствием, но вынужден мёрзнуть. Как и всегда — везде есть недостатки.
Секундант противника, атташе французского посольства, сам молодой человек немногим старше Дантеса, сохранял на лице приветливость, но не нужно было гадать, чтобы понять — он тоже не в восторге. Слугам доверили держать факелы и освещать место — было ещё темно. Врача, немца Кляйна, привлекать к топтанию снега не казалось разумным, он был занят проверкой своих инструментов, в итоге место для поединка не успели подготовить вовремя.
Дуэлянты терпеливо ждали, незаметно наблюдая друг за другом. Примирение будет предложено, но оно невозможно — каждый их них понимал. Корнет проявил чрезмерную грубость и должен был поплатиться за это. С позиции Дантеса всё обстояло ровно наоборот. Какой-то писака вздумал посмеяться над Францией — стране чести и доблести! Он заткнёт ему рот. Да и есть ли способ лучше заявить о себе в новой среде, как не дуэль за правое дело? Выбор противником шпаг если и смутил корнета, то лишь самую малость. Фехтовал он отменно, владея холодным оружием почти столь же ловко, как огнестрельным.
Степан молча стоял рядом с Никитой (они помирились, но практически не разговаривали), рукой грея в кармане небольшое зеркальце. Как утопающий хватается за соломинку, так и он, не зная, что придумать, решил в удачный момент ослепить противника Пушкина солнечным лучом. Что солнца нет и не предвидится, не пришло ему в голову — по одному лишь этому можно было судить, в какой растерянности мыслей он находился. Всё идеи предотвращения дуэли, приходящие в его голову накануне, отбрасывались одна за другой, как никуда не годные и ведущие к ещё худшим последствиям. Оставалось надеяться и наблюдать.
Наконец всё было готово и ритуалы соблюдены. Примирение предложено и отклонено. Правила — до того, как кто-то не сможет продолжать бой, — озвучены, оружие измерено. Противники разделись до рубах и встали в позиции.
Первый же выпад Дантеса пустил Пушкину кровь, оцарапав плечо. Почти сразу тот отквитался, задев противнику бок. Степан, чьи знания о фехтовании основывались на кинематографе, никак не ожидал такого бурного начала. Со всё возрастающим изумлением и страхом он, как и прочие, наблюдал за поединком. Поединок был совершенно не зрелищен. Любой выпад или парировался, или достигал цели, но мастерство дерущихся не давало ни одному из них поймать на лезвие тело противника при взаимном сближении, принудив довольствоваться всё более многочисленными уколами и порезами. Рубахи краснели — при том, что серьёзных ран нанесено не было.
— Me apud vos recipite![1] — внезапно выкрикнул француз, делая выпад. Правила дуэли на холодном оружии допускали, хотя и не приветствовали, общение во время поединка. Выпад был отбит.
— Parce civibus tuis,[2] — поддержал беседу Пушкин, отчего-то приходя в весёлое расположение духа.
Его ответный выпад нанёс новый укол противнику, и тот рассвирепел. Апломб и гордыня юности подвели его. Уверенный в своей скорости и превосходстве, француз не ожидал встретить опасного соперника в человеке невоенном и быстро терял терпение. Насмешка же вывела из себя. Корнет закусил губу и усилил натиск, проведя атаку из трёх выпадов подряд. Выпрямляясь после последнего, он почувствовал что-то не то. Скосив глаза вниз, Дантес увидел рукоять шпаги противника, торчащую из его живота. Больно не было, но вдруг стало темно.
Глава 26
В которой Степан переходит из наблюдателей в действующие лица
Дантес был ещё жив. Врач хмурился, выражением лица напоминая Степану французского бульдога, работая быстро и проявляя скупость на слова, отчего все поняли — дела пострадавшего плохи. Секунданты помогли погрузить тело в карету, сели туда же и поспешно поехали в Петербург. Пушкин тоже сел в свою, где терпеливо сносил неуклюжую заботу Никиты, дрожащими руками обрабатывающего его ранения. Всего их было семь, и крови поэт потерял немало.