— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа отворись, владыка!
— Аминь... Ну, что ещё? — Алексий был недоволен, зачем нарушено его молитвенное в полноте стояние.
— Благослови, святейший!.. Богословы мусульманские желают прю с тобою иметь по вере, чья лучше, и вызывают на спор, надеясь переубедить и посрамить.
Алексий не мог не улыбнуться:
— Кого, меня или веру посрамить?
— Не знаю. Скорее, что тебя. Как они могут веру нашу повергнуть?
— Да зачем им это надобно?
— Позыв имеют сильнейший, умы изощрённы и знания многие. Но ведь и ты у нас вельми учен. Неуж уступишь?
— Да можно ли быть тебя учёнее? — всё продолжал улыбаться митрополит. — Я и по-арабски-то не смыслю, а ты вон как стрижёшь!
— Я переведу! — заспешил Акинф. — Всё до тонкостей и в точности. Я не только не позабыл язык, но от усиленного чтения вник ещё больше.
— Ты владыку-то Василия помнишь, из Новгорода?
— А как же! От чумы помер.
— Послал к нему шведский король своих философов, тоже поговорить про веру, чья, мол, лучше: ваша или наша?
— Это он Папе угодить хотел, — понятливо кивнул Акинф.
— А владыка Василий что?
— Уклонился.
— Именно. Не намерены, дескать, вступать в суетные споры.
— Король-то, кажется, желал только обратить русских на путь спасения? — осторожно предположил Акинф. — Чтоб были наши народы едины по вере. Общее исповедание и общая любовь.
— И для того оружие применил? Разве насилием вера прививается? Разве греки мечом утверждали у нас православие?
— Владыка Василий в богословии искусен был. А что, кабы он переспорил иноземцев? — осмелился возразить Акинф.
— Мы свою веру никому не навязывали. Не переубеждением, но вратами сердца она к людям приходит. И довольно!
— Но что сейчас муллам сказать, святейший? Они очень настаивают. И царь Джанибек хочет послушать.
— Да зачем им это? — сдерживая досаду, повторил митрополит.
— Татары очень любят игру в мяч. Думаю, и сейчас хотят что-то вроде игры, только мысленной. У хатуни Тайдулы ведь много восточных врачевателей перебывало. — Акинф понизил голос: — Я даже видал здесь длинноволосых саадиев[39] в жёлтых тюрбанах; считается, что они умеют лечить безумие. А тебя посрамить хочет в споре батыр Мунзи, братанич самого хана Берке. Помочь ханше не умеют, так, чтоб себя возвысить, тебя хотят в споре уронить и по возможности истоптать.
— А ты возверзаешь ли надежды на своего владыку? — с добрым лукавством спросил митрополит.
— Уповаю! В полной уверенности! Бог поможет.
— Любишь ты учёные разговоры до самозабвения, так что обьюроден делаешься, — с неудовольствием остановил его Алексий.
«Откажется, — с тоской подумал Акинф, — и всем тяготы великие татарове учинят. Они хоть и справляют охотно праздники христианские, и снисходительны к иноверию, но насмешку нам вчинят и издёвку вчинят перед ханом. А уж коли Тайдула не выздоровеет, совсем опозорены будем».
Располагая многими знаниями, Акинф не то чтобы скорби многие приобрёл, но сомнение вселилось в него. Вера не была поколеблена, но простота её исчезла. Не забылось, что она благодатию даётся и через предание отеческое, однако хотелось глубокомыслия и рассуждений нынешнего дня. Игумен Сергий из Радонежа много почитаем, любим и братией и народом, но не токмо не пишет и не речёт богословно, а, напротив, молчальник и простец. Митрополит Алексий вельми искушён в учёности, однако тоже не хочет разить исламских книгочеев. Сам Акинф жаждал разить, но робел. Да и не снизойдут они до него.
Он с мольбой взглянул на владыку:
— Так как же, а?
Тот вздохнул:
— Зовут, надо идти. А то сочтут за превозношение и высокомерие.
Акинф кинулся в радости владыку в плечо поцеловать, а про другое, что надобно было обязательно доложить, не позабыл, нет, а решил пока не отвлекать владыку от направления мыслей перед умственной битвой. Другое — успеется.
3
Несмотря на дневное время, огни пылали в мраморных подсвечниках. Улемы — знатоки и служители ислама — помещались вдоль стен. Джанибек — на троне. Алексию, возраста его ради, поставили то же самое венецианское кресло. У всех, включая русского митрополита, в руках были чётки. Все были важны. Всё было чинно.
39