С речью на демонстрации выступил Георгий Валентинович Плеханов – в то время 20-летний студент Горного института в Петербурге. Восьмой ребенок из четырнадцати детей (от двух жен) гусарского штаб-ротмистра Валентина Петровича Плеханова и воспитанницы Института благородных девиц Марии Федоровны Белинской (внучатой племянницы В.Г. Белинского), Георгий Валентинович унаследовал от вспыльчивого, но трудолюбивого отца прямоту, смелость и жизненное правило «надо всегда работать, умрем – отдохнем», а от доброй и заботливой матери – душевную чуткость, неприятие зла, сострадание к простому люду. В 20 лет он уже сформировался как личность, хотя и без того европейского лоска и наружного барства, которые стали присущи ему позднее, с годами эмиграции, и бросились в глаза А.В. Луначарскому («должно быть, и Герцен был такой»[797]). Творческая мощь ума, колоссальная эрудиция, блеск остроумия, артистизм полемики отличали его уже в годы «Земли и воли», напоминая именно Герцена. Портила его смолоду лишь «феноменальная нетерпимость» к инакомыслящим[798].
В речи на Казанской демонстрации Плеханов восславил всех «мучеников за народное дело», помянув Разина, Пугачева, Антона Петрова, особо – Чернышевского, а также декабристов, петрашевцев, каракозовцев, нечаевцев, долгушинцев и от имени собравшихся объявил: «Мы собрались, чтобы заявить здесь пред всем Петербургом, пред всей Россией нашу полную солидарность с этими людьми. Их знамя – наше знамя!»[799]. Выслушав оратора, демонстранты восклицали: «Да здравствует социальная революция!» Рабочий Яков Потапов держал приготовленное к демонстрации красное знамя с вышитой на нем надписью «Земля и воля». Вместе со знаменем он был поднят на руки. Так впервые в России революция открыто развернула свое красное знамя.
Демонстрация закончилась столкновением с полицией. Первый немногочисленный отряд городовых был смят и обращен в бегство. Лишь многолюдному подкреплению стражей порядка удалось рассеять толпу демонстрантов и арестовать некоторых из них, в том числе знаменосца Потапова. Плеханов (как, впрочем, и все вожаки «Земли и воли») скрылся и перешел на нелегальное положение[800].
Арестованные участники демонстрации («декабристы 1876 года», по выражению А.Д. Михайлова[801]) судились на процессе в ОППС с 18 по 25 января 1877 г. Трое из них были приговорены к 15-ти и еще один к 10-ти годам каторги. Потапова по несовершеннолетию (18 лет) сослали было на 5 лет в тюрьму Соловецкого монастыря «для исправления», но он оказался неисправим: на заупокойной обедне в память об Александре II, дал по уху настоятелю и за это был пересослан в Сибирь[802].
Событие 6 декабря 1876 г. вошло в историю русского освободительного движения как яркая веха, первая антиправительственная уличная демонстрация. В практике же «Земли и воли» оно стоит особняком именно как политическая акция, затеянная к тому же в рабочей среде по инициативе самих рабочих. После Казанской демонстрации «Земля и воля» развернула многообразную практическую деятельность в согласии со своей программой, по двум направлениям – организаторскому и дезорганизаторскому.
7.2. Организаторская деятельность
По народнической традиции землевольцы избрали главным объектом своей организаторской деятельности крестьян. Уже с весны 1877 г., с первой своей весны, «Земля и воля» «форсированным маршем», как выразился О.В. Аптекман, двинула свои основные силы в деревню. Организаторами деревенских поселений землевольцев стали члены Основного кружка, а в помощь им были мобилизованы местные группы общества и члены-сепаратисты. Настроение «поселенцев» было почти столь же приподнятым, как в 1873 – 1874 гг. Теперь народники вдохновлялись надеждой на то, что их конкретная и оседлая, т.е. более доходчивая как по содержанию, так и по форме, пропаганда встретит понимание у народа. «Не глух народ, не безголосые и мы, – писал об этом С.М. Кравчинский. – Мы только говорили с народом до сих пор на не понятном народу языке <…> Пять лет тому назад мы сбросили немецкое платье и оделись в сермягу, чтобы быть принятыми народом в его среду. Теперь мы видим, что этого мало, – пришло время сбросить с социализма его немецкое платье и тоже одеть в народную сермягу»[803].
Главными очагами землевольческих поселений, их операционным базисом были избраны, как и в 1874 г., Поволжье, Дон и Кубань. Эти места, богатые стародавними традициями крестьянского протеста, казалось, сулили землевольцам непременный успех. «Мы верили и надеялись, – вспоминал О.В. Аптекман, – что там, где 200 и 100 лет тому назад разыгрались величайшие исторические драмы народной жизни, бунты Стеньки Разина и Пугачева, <…> нам удастся создать в народе рать, призванную осуществить народную революцию»[804].
800
С того дня жандармы начали искать его по всей России, причем в первых досье фамилия его варьировалась: Плюханов, Плюхов, Плюганов (Первая рабочая демонстрация в России. С. 72).
802
См.: