Речь Мышкина, сразу обошедшая мировую прессу[651], сильно ударила по авторитету суда и всего царского режима. Сергей Кравчинский передавал очень характерный отзыв о ней из уст царского генерала: «Сотни нигилистов за целый год не могли сделать нам столько вреда, сколько нанес этот человек за один-единственный день»[652].
Последующие дни на процессе «193-х» тоже не принесли лавров царизму. 23 января 1878 г. процесс закончился так же бесславно для властей, как и начался. Нацеленный на посрамление «крамолы», он дал прямо противоположные результаты. «Едва ли наше правительство когда-нибудь и чем-нибудь оскандалилось так, как настоящим процессом»[653], – читаем в перлюстрированном письме из Москвы в Архангельск от 10 января 1878 г.
Дабы хоть как-то сгладить невыгодное впечатление от суда, Особое присутствие смягчило приговор по сравнению с тем, на что рассчитывали правящие «верхи», и дерзнуло оправдать 90 обвиняемых, отсидевших, кстати, по 3 – 4 года в предварительном заключении (теперь им было объявлено, что они невиновны). Александр II, однако, вновь – уже во второй раз после суда над С.Г. Нечаевым в 1873 г. – использовал прерогативу монарха не для смягчения, а для отягчения судебной кары. Своей властью он отправил в административную ссылку 80 человек из 90 оправданных судом[654]. «Это, – вспоминал В.Г. Короленко, – произвело самое отрицательное впечатление даже на нейтральное общество и, может быть, решило участь Александра II»[655].
39 обвиняемых суд приговорил к ссылке, 32 – к тюрьме, а 28 (в том числе 11 «чайковцев») – к каторге на срок от 3,5 до 10 лет. «Таким образом, – отметил С.М. Кравчинский, имея в виду не только этот, но и другие процессы народников-пропагандистов (долгушинцев, Н.А. Шевелева, Е.С. Семяновского, „50-ти“), – то самое, что делается совершенно свободно в любом западноевропейском государстве, у нас наказывается наравне с убийством»[656]. Самый большой каторжный срок (10 лет) получили пятеро: Мышкин, Войноральский, Рогачев, Ковалик и Муравский. Ипполит Мышкин 19 апреля 1882 г. бежал с Нерчинских рудников, добрался до Владивостока, но там был схвачен и доставлен в Шлиссельбургскую крепость, где заточен навечно в одиночный склеп. Он и в Шлиссельбурге не опустил рук, боролся, протестовал, запустил арестантскую тарелку в физиономию смотрителю-изуверу М.Е. Соколову[657] и за это 26 января 1885 г. был расстрелян.
Никто из осужденных по делу «193-х» не просил о помиловании. Напротив, 24 «протестанта» (из них 14 – «чайковцы») 25 мая 1878 г. перед отправкой на каторгу и в ссылку, рискуя еще более ухудшить свою участь, обратились к «товарищам по убеждениям», оставшимся на воле, с завещанием: «идти с прежней энергией и удвоенною бодростью к той святой цели, из-за которой мы подверглись преследованиям и ради которой готовы бороться и страдать до последнего вздоха»[658].
Процесс «193-х» – этот трехмесячный «поединок между правительством и революционной партией»[659], – произвел громадное впечатление на современников. «Внимание всей Европы приковано к этому чудовищному процессу» – писала французская газета «Равенство»[660]. Такого, чтобы людей за слово их веры судили, как за убийство, и чтобы при этом подсудимые обратили в бегство весь судебный синклит и вступили врукопашную с жандармами, на Западе еще не видели. В самой России под впечатлением процесса революционные силы резко активизировались, а «кредит социалистов <…> поднялся до небывалой прежде высоты»[661]. Откликаясь на завещание осужденных по делу «193-х», редактор журнала «Община», член Большого общества пропаганды Д.А. Клеменц в сентябре 1878 г. пророчески утверждал: «Суждено ли нашим товарищам погибнуть в тюрьме среди пыток и мучений, удастся ли им снова попасть на вольный свет, все равно: они будут жить между нами, будут жить, пока останутся на Руси живые люди, способные понимать живое слово <…> Ни казни, ни осадные положения не остановят нас на пути исполнения завещания наших товарищей – и оно будет исполнено!»[662]
5.4. Итоги
Итоги «хождения в народ» 1874 г. были с достаточной ясностью оценены самими его участниками. Несмотря на ряд случаев, удовлетворивших народников, движение в целом не оправдало «тех радужных, можно сказать почти ребяческих надежд, которые на него возлагались»[663]. Практический результат пропаганды в народе по всей России был «почти неуловим»[664].
651
См. об этом:
656
657
«Мы не знаем ни одного другого тюремщика, „слава“ которого могла бы сравниться со „славой“ Соколова, или „Ирода“, как его прозвали заключенные» (
658
Фотокопия с рукописного оригинала завещания хранится в ГИМ ОПИ (Ф. 282. Д. 327. Л. 290). Текст его см.: РН. T. 1. С. 399 – 400.