Ричард высвободил ноги из стремян, потом спрыгнул с седла и бросил поводья оторопевшему юнцу.
— Проследи, чтобы коня накормили и напоили, — распорядился он.
Я слез с Поммерса и тоже передал уздечку парню:
— Позаботься и об этом благородном животном.
Оставив его стоять с открытым ртом, я побежал за королем, который гигантскими шагами спешил к шатру.
Роберт, приор из Херефорда, ждал нас. Это был низенький человечек с глазами навыкате. Держался он важно, но Ричарду отвесил глубокий поклон.
— Добро пожаловать в Утремер, — произнес король.
— Спасибо, сир. Я…
Ричарду некогда было вести обмен любезностями.
— У тебя письмо от Лоншана?
— Да, сир.
Роберт передал королю скрепленный печатью пергаментный сверток.
Обычно письма зачитывал вслух королевский письмоводитель, но не в этот раз. Ричард сам прочел послание, беззвучно шевеля губами. Вошли де Бетюн и граф Лестерский, еще один доверенный человек государя. Вскоре появился епископ Солсберийский Губерт, тоже пользовавшийся уважением короля.
Ричард закончил, и пергамент снова скатался в свиток между его пальцами.
— Другие письма есть? — спросил он у приора.
— Одно. От вашей матушки, королевы Алиеноры, сир, — сказал Роберт, поспешно передав его.
Снова воцарилась тишина на то время, пока Ричард знакомился с содержанием второго пергамента. Он дочитал до конца, но так ничего и не сказал. Лицо у него было непроницаемое, словно высеченное из камня.
Я посмотрел на де Бетюна. Тот разделял мою тревогу. Мне стало невмоготу.
— Что там, сир? — спросил я.
К моему удивлению, король рассмеялся.
— Так много всего, что даже не знаю, с чего начать.
Де Бетюн и я снова переглянулись. Епископ Губерт шепнул что-то на ухо графу Лестерскому.
— Началось это в сентябре, — сказал Ричард. — Неделю спустя после победы при Арсуре мой брат Жофф самовольно отплыл в Англию. Прознав об этом, Лоншан известил своего родича, констебля Дуврского, и тот арестовал Жоффа за нарушение клятвы. Брата протащили, невзирая на архиепископский сан, по мостовой, так что он пересчитал головой все камни, а потом бросили в замковую темницу.
Помолчав немного, король продолжил:
— Лоншан поступил глупо и разом настроил против себя всех священников и прелатов в Англии. Седмицу спустя он освободил Жоффа, но вред было уже не загладить. Лоншан стал ненавистным для всех изгоем. Сбежав из Лондона, канцлер попытался перебраться в Нормандию, но был пойман и провел несколько дней в заточении. Вскоре его выпустили, но Джон уже успел посеять недоверие к нему. А еще мой брат счел нужным собрать войско, сделал Виндзор своим опорным пунктом, а оттуда двинулся на столицу.
Ничего себе семейная преданность, подумал я, и в мыслях недобрым словом помянул Джона. Еще мне было любопытно, где Фиц-Алдельм, который должен был добраться до Нормандии. Какие пакости у него на уме? К этому времени он мог уже переправиться через пролив в Англию.
— Седьмого октября в соборе Святого Павла в Лондоне состоялся совет, — снова заговорил король. — На нем Джон и архиепископ Вальтер сместили Лоншана с должности. Джон, похоже, собирался заявить о своих притязаниях на власть. Но прежде, чем он успел это сделать, Вальтер известил его о полученных от меня полномочиях — он становится верховным правителем королевства. Вынужденный отступить, Джон удовольствовался титулом summus rector[19].
Скользнувшая по губам Ричарда улыбка была тонкой и совсем не доброй.
— Титул позволяет ему рядиться в одежды регента, но без действительной власти. Лоншан уверяет, что Джон брызгал слюной от ярости и утихомирился, только когда присутствующие поклялись в том, что он станет королем, если я умру до возвращения в Англию.
— А что же Лоншан, сир? — спросил де Бетюн.
— Уехал во Фландрию и направил папе жалобу на дурное обращение с ним. Ответ из Рима пришел быстро. Лоншан остался папским легатом, тогда как архиепископ Вальтер, четыре юстициара и два других епископа были отлучены. Жофф развил в Йорке бурную деятельность, стремясь сместить де Пюизе, а затем отлучил его. А вскоре и Джона, поскольку тот провел Рождество вместе с де Пюизе. Если так пойдет и дальше, — произнес Ричард с отчаянием, — скоро в Англии не останется ни одного христианина.
Тут рассмеялся даже приор Роберт.
Давно питая нелюбовь к Джону, я с ходу поверил письму Лоншана, но епископу Губерту требовались доказательства.
— Не может ли быть, сир, что Лоншан сгущает краски, желая выставить ваших братьев злодеями, а себя оправдать? — спросил он.