Понимая, что заминка будет истолкована как неискренность, и не желая долее истязать свою совесть, я ответил твердо:
— Всем сердцем раскаиваюсь.
Тишина. Он не верит мне, подумал я в ужасе.
Казалось, прошла вечность. Наконец Вальтер заговорил:
— Епитимья будет такой. Раз в год, до самой смерти, ты будешь заказывать мессу за помин души покойника. А также продолжишь быть храбрым воином на службе Кресту. Ты не пожалеешь никаких сил, не отступишь ни перед чем, даже ценой собственной жизни.
— Клянусь все исполнить, — сказал я совершенно искренне.
Вальтер выглядел удовлетворенным.
— Dominus noster Jesus Christus te absolvat, — произнес он нараспев, потом еще что-то. И вот пришел черед знакомой фразы: — Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen[13].
— Аминь.
Я понял только последние слова: «…отпускаю грехи твои во имя Отца, Сына и Святого Духа», но они бальзамом пролились на мою истерзанную душу. Я осел, плечи мои опустились. На глазах выступили слезы облегчения.
— Встань, сын мой, — сказал Вальтер.
Я поднялся, нетвердо держась на ногах.
Архиепископ улыбнулся мне тонкими губами:
— Ты прощен, сын мой, но Господь взирает на тебя.
— Ваше преосвященство… — начал я и замер в нерешительности.
— Он многого ожидает от тебя в Святой земле. Он желает, чтобы ты был там, где больше всего врагов, где опасность ближе всего.
— Да, ваше преосвященство.
Это можно исполнить, решил я. Война и битва — то, что мне знакомо. Через них я получу избавление от Господа. А если на этом пути меня ждет смерть, быть по сему.
Радужное видение будущего омрачала неприятная мысль. Как бы я ни пытался доказывать себе противоположное, я не раскаялся полностью. Оставить Генри в живых означало, что мое место при дворе и дружба с королем будут подвергаться постоянной угрозе. На эти жертвы я не готов был пойти тогда, да и теперь, в минуту исповеди.
Я сожалел о смерти Генри. Я исповедался, говорил я себе, и получил отпущение. Я понесу свою епитимью в Утремере, заплатив кровью. Этого хватит сполна.
Такими были мои надежды.
Прошло два месяца. Год от Рождества Господа нашего 1190-й сменился годом 1191-м. Бремя вины не ушло, но уменьшилось. Днем снова стало можно жить, а ночью — спать. Совесть время от времени колола меня, но когда такое случалось, я говорил себе, что смою свои грехи сарацинской кровью. Я вознесу молитву у Гроба Господня в Иерусалиме, святейшем месте земли, и получу прощение.
Положение в Англии оставалось шатким. В декабре Ричард известил Лоншана, что наследником будет Артур. В ответ брат Джон, нарушив данную им клятву, пересек Узкое море. Лоншан дрогнул под напором принца и не попытался выдворить Джона обратно в Нормандию. Хитрый как лис Джон, пользуясь молчанием Лоншана, распускал слухи об отмене приказа, запрещавшего ему появляться в Англии. Как гневно заметил Ричард, его брат, скорее всего, обхаживал каждого сеньора или прелата, готового внимать его сладкоголосым речам. Не в силах вернуться сам, король собирался отправить в Англию архиепископа Руанского Вальтера, сделав его юстициаром. Как предполагалось, он получит больше полномочий, чем Лоншан, и при необходимости даже сможет отстранить его.
— Больше я ничего предпринять не могу, — с досадой бросил мне Ричард.
Утром на Сретение, второго февраля, я пересекал двор дома де Муэка, поглядывая на небо — ослепительно-голубое, как всегда в тех краях. Было довольно тепло, и я обходился без плаща. В это время года тут был совсем другой мир по сравнению с Аквитанией или с Ирландией, если на то пошло. Мне такая погода нравилась, о чем я частенько говорил. Услышав это в первый раз, де Муэк рассмеялся и сказал, что я еще не видел лета на Сицилии. Я с ходу ответил, что к тому времени буду уже в Утремере. На это де Муэк заметил, что в тех краях еще жарче, а еще там полно сарацин, жаждущих меня убить.
Последнее можно было бы сказать и о грифонах, но, к счастью, после октябрьского мятежа воцарился мир. Тут сильно помогло установление твердых цен на два главных продукта: хлеб и вино. Приказ короля о возврате его людьми награбленных товаров и собственности тоже был принят хорошо. Спекуляции и ростовщичество подверглись запрету, а матросы и солдаты Ричарда получили строгий наказ блюсти порядок. Что до грифонов, им, хочешь не хочешь, пришлось научиться жить тихо рядом с кучей вооруженных чужеземцев.
Местные жители с нетерпением ждали, когда мы покинем их, думал я. И наши желания совпадали. Проведя на Сицилии почти полгода, я только и мечтал, как бы уехать. Остальные воины были настроены так же. На Рождество в лагере царило такое недовольство, что королю пришлось раздать щедрые подарки не только своим рыцарям, но и простым солдатам. Благодаря этому разумному шагу брожение уменьшилось, став приемлемым. При удаче такое положение должно было сохраняться до приезда Алиеноры и Беренгарии.
13
«Господь наш Иисус Христос тебе отпускает… Так же и я отпускаю грехи твои во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь» (