— Обещай мне, Кроули. Пожалуйста.
— Ладно, ладно… Раз уж тебе это так важно, ангел, обещаю. Какое счастье, что меня в этом кошмаре хотя бы не видит никто из знакомых!
Облегчения в его голосе становится значительно больше.
Вообще-то, если подумать, фланелевая пижама для Кроули, наверное, действительно… не очень. Но надо же было во что-то его одеть, он мерз, он и сейчас мерзнет, хотя и старается не подавать виду. Черный шелк, разумеется, был бы более стильным… Но иногда стиль не самое главное, не так ли?
Хм…
Кроули с этим вряд ли бы согласился, он даже квартиры для себя подбирал на западной стороне улицы, потому что западная считается более престижной, чем восточная. Более стильной и аристократичной. Более модной и менее добропорядочной. Он и в Мейфэре-то именно потому и поселился — западный район, куда более стильный и фешенебельный (и просто-таки дьявольски модный в то время), чем давно устаревший Сохо. Забавно, что другая демаркационная линия престижности/благопристойности пролегала как раз через Сохо-сквер, где, по словам одного заезжего американца, «добавление одной минуты восточной долготы равносильно уменьшению аристократизма на добрый градус — и, соответственно, наоборот»[18].
Раньше Азирафаэль никогда не задумывался о таких мелочах: они не были для него важны. Но это для него.
Не для Кроули.
Для Кроули эти мелочи, наверное, то же самое, что для Азирафаэля типографские пометки на форзацах первоизданий. Особенно сейчас, когда ему больно и плохо и нет возможности исправить сразу и все, — тем острее хочется сделать это хотя бы в доступных мелочах.
Кроули стал самим собой — то есть абсолютно невыносимым, скандальным и язвительным — сразу же, как только пришел в себя. Даже слишком самим собой — но Азирафаэль делает вид, что не замечает этого «слишком». Точно так же, как не замечает и облегчения в его голосе — каждый раз, когда ему удается убедить Кроули не делать того, чего он сделать не сможет. Еще одна старая игра. Но у этой игры правила хотя бы понятны и постижимы.
Азирафаэль держит Кроули за руку, перекачивая благодать медленно и постепенно. На данном этапе переливать ее лучше именно так, медленно и постепенно, распределяя по силовым линиям, — так больше шансов, что она впитается как раз там, где наиболее необходима. Выискивать такие проблемные зоны самому снаружи сложнее, да и нет гарантии, что выберешь самые проблемные. Физический контакт при этом не обязателен, но так удобнее, и это стало уже привычным за последние дни. Азирафаэль взял Кроули за руку машинально, как делал и раньше. А тот не отстранился. Не выдернул пальцы. Даже не съехидничал по этому поводу, словно и не заметил. Только споткнулся на каком-то слове и не сразу нашел продолжение.
Кроули не всегда говорит внятно, иногда срывается в шипение и путается в звуках, жадно облизывает языком бледные губы. Иногда этот язык раздвоен, и тогда шипящие звуки растягиваются. Иногда ничем не отличается от человеческого, и тогда Кроули говорит более внятно и быстро. Азирафаэль не уверен, что тот сам осознает постоянные изменения своего языка, а потому предпочитает не затрагивать в разговорах с ним эту тему.
Но любым языком Кроули говорит — много, торопливо, иногда сбиваясь и перескакивая с мысли на мысль, о чем угодно, — и половина его речей начинается с: «Ангел, а помнишь…»
— Ангел, помнишь, в коттедже у Даулингов… твои кошмарные зубы! Ты был похож на кролика! Братец Кролик, а не братец Франциск… А те устрицы, в Риме, помнишь? Петроний действительно делал с ними умопомрачительные вещи, кто бы мог подумать, истинный знаток искушения, но ведь нашим так и не достался, твоих рук дело, а, ангел? Жаль, что его заведение сгорело, Хастур никогда не умел ценить истинных гениев и всегда любил смотреть на пожары… А тот день рождения, ангел, помнишь, и драка тортами… И твои фокусы, о да! Нет, не с кроликом… ладно, с кроликом тоже, но главный твой фокус… Помнишь, как ты превратил их пистолеты в игрушечные, когда тот мелкий говнюк в меня выстрелил? Эй, ты что, всерьез думал, что я не замечу? Ха! Ангел, а помнишь…
Устрицы, блинчики, книги, Бастилия, Уэльс («Он такое же княжество[19], как и ты, ангел! Смешно, правда?!»), шпионские игры зимы сорок первого года и, конечно же, «бентли» («бентли» он упоминает часто и с придыханием, что еще больше убеждает Азирафаэля в правильности собственной догадки: именно машина является кроулевским гнездом) — такое впечатление, что Кроули все равно, о чем говорить, лишь бы не молчать. Такое впечатление, что его пугает тишина, что ему не хочется в этой тишине оставаться.
18
Подробнее о разграничении престижности лондонских улиц и районов после 1680-х годов, когда была завершена застройка Джермин-стрит, Азирафаэль мог бы прочитать в книге Питера Акройда «Лондон. Биография», тем более что в его магазине каким-то совершенно чудесным образом оказалось ее первое издание. Увы, ангел так и не собрался ознакомиться с ним поближе, сочтя биографией американского писателя, которого не читал, но заранее недолюбливал.
19
Технически Азирафаэль с сотворения мира находился в ангельском чине Княжества (как, например, тот же Уэльс), или Начала, — с самого начала начал, что для современных людей звучит как шутка, причем в обоих случаях. Тем более что по сути своей во время затянувшейся командировки на землю Азирафаэль ни Княжеством, ни Началом как бы и не является (что еще больше роднит его с Уэльсом). Однако шутка именно с Княжеством служит, пожалуй, своеобразным маркером на истинную «британскость», будучи самой английской шуткой из всех возможных: ее неспособны понять американцы и прочие пришельцы. И Азирафаэль не случайно довольно кисло реагирует на постоянные попытки Кроули сравнить его с Уэльсом, который чисто технически тоже является княжеством — и тоже именно что только технически, поскольку его геральдического дракона так и не допустили даже на герб Великобритании (хотя проекты и были, но как-то не взлетело). И хотя титул наследника английского престола до сих пор звучит как принц Уэльский (и именно это и делает Уэльс княжеством, территорией принца, его персональной делянкой-песочницей), но на самом деле там такая долгая и запутанная история, что шутить по этому поводу устали даже самые упрямые из местных жителей (то есть валлийцы).