Как харашо парить… и в поднебесье… не потому что я парю… а потому чта-а… йя-а хочу-у па-ари-ить… с Тобой-йю!!! [100]
Тот, кто хоть однажды видел полёт Царя Мохолонело, никогда не сможет остаться прежним. Душа поёт и стремится вслед за ним — как может стремиться за мечтой.
Монарх Мохолонело же всегда печален, так как нет счастья в его народе: беспечность мнима, а жизнь кратковременна… Не радуйся солнцу, каждую минуту тебя караулит смерть: прозрачны сети, остры иглы, удушающе тесны стеклянные стены![101]
«О, есть неизбежное!.. а может — это проклятье лишь моего народа?»
Он повторял мне раз за разом, в отчаянии — о, одиночество его судьбы! Говорил, что не умеет говорить, ибо ещё слишком «молод»… Но! Вокруг, наверное, слишком красиво, и поэтому они теряют Разум? И вот — наступит день: на острие иглы… постигнет он природу размышления и созерцания… в тиши и су-мраке гербарических склепов… где непрестанно звучит ощутимый шепот… предсмертный зов… как света луч… как капли родника… как сама жизнь… и как сама надежда, что дарится нам даже на кресте.
Быть может, если я — Мохолонело, Царь бабочек — пожертвую и радугу, и ветер своих крыльев в угоду жадной любознательности человеческой, душам, отягощённым ненасытностью собирательства и созерцательной накопительностью, — быть может, лишь тогда удовлетворённый К-иллер-кционер вздохнёт, сыто и устало, и воскликнет: «О! Что мне до других чешуекрылых, коль в руки, наконец, попал столь редкостный и непревзойдённый экземпляр!»
…Игла! Игла! Приди! Проткни! Пробей меня на вздохе, вскрике, взмахе! Смерть мне не будет избавленьем, а долгой, долгой, бесконечной мукой… Отец, отец! Приди! Не медли… возьми меня — к себе! Где ты?..
Полдень. Понедельник 5-го месяца трай … Хотя по лезущим изо всех щелей бабурьричкам можно предположить, что трай давно закончился и начался пукарь. Глядя на всю эту живую вездесущую насекомую дребедень, как-то — и не заметил как! — задумался о Лесе…
Оставь полевые цветы в покое — это приказ!
Я помню, как пахнет трава перед закатом. Густо-зелёная, насквозь прогретая солнцем и разглаженная ветром, она погружается в прохладное ночное безмолвие, как в сладкий долгожданный сон… Ничтожен и жалок тот, кто не понимает, сколь великолепна и драгоценна сия мистерия!
«Но для чего же ты сорвал? Разве была какая-то необходимость, ты же не любишь — я знаю, — не любишь собирать цветы! А любишь только наблюдать их или осторожно трогать рукой. Конечно, я не должен был, я не хотел, поверь мне, сначала не хотел, никогда не хотел, мне казалось, что если я когда-нибудь сорву!.. то случится что-то неприятное — со мной или с тобой, или с другими людьми, или с нашей рекой, например: разве она не может иссякнуть?» (Саша СООК).
Что тут поделаешь? — невежество и нигилизм застилают разум и вИдение; им бы оглянуться вокруг: всё… всё просто кишит жизнью и её проявлениями: мириады форм… и они рядом, вокруг — на Земле; но… видящие не видят… слышащие не слышат, и всё потому, что их почти уже — нет! А последние фианьюкки покинули древний Египет в тот момент, когда люди смогли, наконец, понять, что живут среди сверкающих Пирамид. (Как известно — Пирамиды были идеально отполированы, и из-за отражённого сверхсияния их долго не замечали заселявшие тогда Мир хоны.)
Дышишь или нет, кому как больше нравится, а за тебя уже решают, не справившись о твоём собственном и сокровенном: измениться или остаться тебе пучком на ветреном склоне — кому какое дело до твоих фантазий, распускающихся на плодородной ниве вселенского театра?! Жить, мудро созерцая обыденную банальность или, мучительно трансформируясь, перетечь в неведомое Нечто, способное одним движением не-бровей взорвать или спасти весь окружающий мир… Маленькое ядрышко зачаточных мотивов — зелёная точка сборки, именуемая пресловутым зерном истины, — спрятано практически у каждого теплодушевного индивидуума (курсив мой), хотя древесные девы считают и по-другому. Не стану с ними спорить, — nemine contradicente![102] — что толку пререкаться с женщинами, да ещё и красивыми, легче сказать, что и то, и другое одинаково правдоподобно и одинаково непроверяемо.
100
Можно лишь предполагать, сколь этична и утончённа канва мыслеформ царя Гербарийского — перед его добровольным «Восшествием на Иглу».