— Не знаю… Вопрос, достойный Достоевского! Ни много, ни мало — мерило истины? Скажу лишь то, что я ощущаю внутри себя самостоятельную силу, поселившуюся вот здесь, — я прикоснулся ладонью к середине груди, чуть правее сердца и чуть выше висящей печати. — Когда я делаю что-то не так, то почти сразу же ощущаю боль, иногда сильную, иногда еле заметную, некое беспокойство, тянуще-ноющее чувство неправильности случившегося и в какой-то момент вдруг понимаю, как надо поступить правильно. Как будто существует незримый кодекс, проявляющийся столь своеобразным способом — то самое мерило, по которому следует жить.
— Зерно истины! — отрешённо кивнул Троян Модестович.
— Зерно?..
— Где-то уже слышал про него? — не удивился тот. — Что ж, термин далеко не новый. Некогда мне примерно также описывала наличие «зерна истины» внутри себя одна знакомая дриада. Что ты смотришь на меня? Небось, ещё скажешь, что и дриад не существует. Так спешу тебя обрадовать — есть!!! Надо признать, очень своеобразные особы, — Троян Модестович прищёлкнул языком и мечтательно заулыбался, видимо вспоминая нечто приятное. — Живут весьма организовано, правда, sub alia forma[25], имея централизованное государство во главе с королевой. Уверяют о наличии некоего нематериального начала, находящегося в зародышевом состоянии практически у каждого разумного существа — сильсов, грольхов, дэльфайс, русалок, кикиморр, да мало ли их существует, и даже, представь себе, у людей, правда, не у всех.
— А что? Люди в самом конце списка? Мелочь, а неприятно.
— За державу ему, видите ли, обидно. Хм! — усмехнулся он. — А за какие такие заслуги ставить их на почётное место? Да, человечество преуспело в техническом и иных прогрессах, но мало кто из людей в своём яром рвении, научных поисках и производственных достижениях замечает, сколь стремительно человечество катится в пропасть одиночества — некую мёртвую зону отчуждения, добровольной самоизоляции, постепенно ведущей к смерти. Не очень ли дорогая цена за десяток «сенсационных» открытий? Нобелевская премия за оружие массового уничтожения? И причём же здесь природа? Если невозможно достичь знаний, не мучая собак, не лучше ли вообще обойтись без знаний?
— Но ведь не всё человечество таково. Вас послушать, мы монстры какие-то!
— Оно, в смысле человечество, таково, каково есть, и более не каково! — поучительно, истинно по-профессорски ответствовал Троян Модестович. — Во-первых, я сказал «мало кто», а не все. Есть, конечно, отдельные личности, которые своими же воспринимаются как больные или, по крайней мере, странные. Не любит кушать китовый фарш — смешной. Не срубил дерево посреди огорода, красивое мол, — шизофреник. А сами потихоньку начинают вводить в меню суп из человеческих эмбрионов. Говорят, молодит несказанно быстро. Согласен, это крайности, между которыми чего только не сыщется. Но, тем не менее, solitudinem faciunt, pacem appellant.[26]
— А что во-вторых? — не унимался я.
— Во-вторых… А во-вторых, существует спорное мнение, что спасти человечество может только само человечество, путём приятия в себя природу как живую сознательную субстанцию, естественную среду обитания, существующую как вовне, так и внутри всего! Кстати, природа должна ещё и сама согласиться пойти на столь интимное сближение. Одна надежда, что она мудра и способна понять всех своих детей, даже и таких неразумных.
— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих?
— Конечно же, Васенька, конечно, — со вздохом согласился Троян Модестович и вдруг улыбнулся: — Представляешь, что было бы, если бы утопающий перестал трепыхаться и понял, что вода не враг ему, а изначальная прародина. Может, волна сама бы его на берег доставила, причём, не вышвырнув на камни, а выложив осторожно, под музыкальное сопровождение прибоя.
Я пожал плечами и вдруг, представив сию картину, улыбнулся:
— Mare amicus?[27]
— Вася, такой идиотически счастливой улыбки я у тебя ещё не видел, и, кажется, ты что-то вещал… по-иностранному? — прямо из монитора на стол вылез дофрест, таща за собой початую бутылку лимонада.