— Только что, конечно. — Он спросил у Эмили, доверяет ли она его умению водить машину, имея в виду, разумеется, доверяет ли она ему меня.
— Не задерживайтесь слишком поздно, — робко пролепетала Эмили, помня, что несет за меня ответственность.
— Не задержимся. К вечеру должно подморозить. Ровно в семь я доставлю ее домой. Едемте, Кристина, — сказал он и, взяв меня за руку, повел беззащитную в свой чужой мне и неведомый мир.
Когда он подсаживал меня в машину, мне вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь из моих друзей увидел меня в эту минуту и рассказал Айрис. Ее молодые люди были такие юные и неопытные. Меня всегда удивляло, что она, актриса, продолжает флиртовать почти со школьниками.
Нэд сказал, что повезет меня в сторону Хайндхэда[17].
— Вы знаете эти места?
Я покачала головой.
Какое-то время он вел машину молча, а я старалась украдкой разглядеть его птичий профиль, настороженный, привлекательный, но какой-то недовольный.
— Не думаю, чтобы вы вообще многое знали.
Это опасные слова, слова обольстителя, подумала я в панике. Что, если он захочет поцеловать меня, но не так, как это сделал бы кто-нибудь из моих друзей, даже Дики Флинт, которого все считали парнем не промах? «Так целуются только во Франции», — как-то объяснял мне Лесли таинственным и испуганным голосом, каким он всегда говорил о подобных вещах. «Ни один порядочный мужчина не отважится на такой поцелуй. Уважающая себя девушка непременно даст ему пощечину». Затем его голос падал совсем до шепота: «Это своего рода знак».
Вот почему я думала об этих поцелуях, как о каком-то насилии, думала с ужасом и с какой-то виноватой тоской. Моя юность тревожно билась во мне, как лепестки цветка в тесных оковах бутона.
— Сколько вам лет, Кристина?
— Восемнадцать, — ответила я. И действительно, через два дня мне исполнялось восемнадцать лет.
— Я на четырнадцать лет старше вас, девочка. Вас это не пугает?
— Нисколько, — ответила я. — Это совсем не так уж много.
— Для меня немного. Но если мы допустим, что я очень рано женился, то я мог бы быть вашим отцом.
Мне хотелось, чтобы он перестал говорить о ранних браках, отцовстве, моей молодости и своей зрелости. Я чувствовала, что он уже начал наступление, что у него есть какие-то виды на меня. Страх не проходил; и все же мне было хорошо. Я жалела, что Айрис не видит его машины, его пальто из верблюжьей шерсти. Он был богаче молодых людей моего круга. Он может водить меня в такие рестораны, как «Монсиньор», — как я рада, что у меня уже есть кое-какой опыт. Мне захотелось побольше узнать о нем, о его жизни; я почувствовала укол ревности, острой, настоящей, неподдельной ревности, при мысли о девушках, с которыми он знаком, которых, быть может, целовал (как?). Мне совсем не хотелось, чтобы он сейчас поцеловал меня. Я сильная, говорила я себе, и здесь я постою за себя.
Мы уже выехали из Лондона. Кругом лежали белые и чистые снежные поля, небо почти сливалось с ними, и линия горизонта угадывалась лишь там, где ярко синела полоска далекого леса. Как все бело и как все сине! Я никогда еще не видела таких чернильно-синих далей.
Нэд рассказывал о себе. Его отец держал контору по продаже недвижимости. Его же нисколько не прельщала мысль войти в дело отца, поэтому он стал солдатом и прослужил некоторое время в Индии. А потом («проклятое невезение», сказал он, а я подумала, что он, взрослый мужчина, а не мальчишка, мог бы не ругаться в моем присутствии) у него в легком нашли пятнышко и уволили из армии по состоянию здоровья.
— Все, конечно, теперь прошло, я снова здоров, и не думайте, что меня ждет романтический конец поэтов. — Он взглянул на меня и остановил машину. Мы были на вершине Кабаньего Хребта — перед нами лежал белый мир и густая морозная тишина. Небо слегка потемнело и стало серебристо-серым с еле заметными красноватыми переливами.
— Красиво, не правда ли? — Его рука легла мне на колено; он с удивлением посмотрел на нее, словно и сам не ожидал увидеть ее там. Сняв руку, он предложил мне сигарету и продолжил свой рассказ. Вернувшись из армии, он снова отказался вступить в дело отца. Что угодно, но только не это. Получив армейскую пенсию, он отправился в Ливерпуль в надежде попасть на какое-нибудь судно, но лишь залез в долги. — Я ставил тогда на лошадей, теперь я не делаю этого. Я получил хороший урок. Отец решил воспользоваться этим и пообещал уплатить мои долги, при условии, что я перестану валять дурака и войду в дело. Что я и исполнил. Теперь я веду себя вполне респектабельно. Все это довольно мерзко, как вы считаете?