Во время приема, устроенного в квартире тети Эмили (помню, что ее квартирка показалась мне переполненной, как танцзал), вначале я испытывала лишь беспокойство хозяйки, озабоченной тем, чтобы никто из гостей не остался без еды и питья.
— Счастлива? — шепнул мне Нэд. Конечно, я не чувствовала себя несчастной. Просто я казалась себе какой-то чужой. И все же по мере того, как время шло, где-то во мне зашевелилось самодовольство. Я — замужняя женщина, говорила я себе, а мне нет еще и двадцати. Стыдно признаться, но мысль, что я вышла замуж раньше Айрис, доставляла мне удовольствие. Мне очень хотелось написать мое новое имя. И когда Нэд, забыв обо всех, вдруг посмотрел на меня с нескрываемой нежностью и любовью, я тоже любила его.
День состоял из каких-то странных провалов. Мне казалось, что время вдруг исчезает, как исчезает оно в летний полдень на лугу, когда тебя внезапно сморил сон и тут же снова приходит пробуждение. Иногда я испытывала удивление и легкую обиду, когда замечала, что разговор с Нэда и меня переходил на другие темы. Так много лет спустя, в театре, где шла пьеса моего друга, я с удивлением слушала, как в антрактах публика говорит о чем угодно, только не о новой пьесе; не было о ней разговора и после спектакля, когда занавес опустился в последний раз и толпа зрителей хлынула на Сент-Мартинс Лейн.
Я услышала шепот Нэда:
— Мне кажется, через десять минут мы можем сбежать.
Я разрезала торт. Мистер Скелтон читал вслух множество телеграмм; почти все они были от друзей Нэда. Я получила нежную, чуть обиженную телеграмму от Айрис: «Прими пожелания самого чудесного счастья от старого неприсутствующего друга». Вторая телеграмма была от Возьмем Платона; телеграфистка основательно все напутала, но я поняла, что телеграмма гласила следующее:
«Cras amet qui nunquam amavit»[27].
Мистер Скелтон не прочел ее вслух, а со словами:
— Непонятно вдвойне, — передал Нэду.
Тот отдал ее мне.
— Не думаю, что Возьмем Платона в будущем станет моим желанным гостем, — сказал Нэд.
Я огорчилась. Похоже было, что не многие из моих друзей смогут рассчитывать на это.
Кто-то шепнул мне, что приехала машина, и чутье свадебных гостей подсказало всем, что мы готовы их покинуть.
Нас окружили, чтобы сказать последние слова прощания. А затем словно бы ничего и не было, гости куда-то исчезли, и мы с Нэдом остались одни.
— Бедная Эмили. Она плакала, — сказала я.
— На свадьбах всегда плачут. Какая свадьба без слез?
— Она выглядела такой одинокой.
— Глупости. Ведь мы не уезжаем в какое-нибудь Тимбукту.
Такси везло нас по знакомым улицам, через знакомую равнодушную толпу.
— Не будь такой озабоченной, — сказал Нэд. — Я очень люблю тебя.
В поезде мы были одни в купе. Нэд обнял меня за плечи. Мы смотрели в окно. Тень от паровозного дыма плыла над полями и напоминала вереницу голубых ангелов, которые, взявшись за руки, улетают в небо. Мне хотелось чувствовать себя взволнованной, но я была спокойна.
— Я взвалил на свои плечи ужасную ответственность, — сказал Нэд.
Я спросила, понравилась ли ему свадьба.
— Все закончилось так быстро, что я не успел опомниться.
Я согласилась с ним, это отсутствие свадебных впечатлений немного сблизило нас.
— Не смей выглядеть такой обеспокоенной.
Я заверила его, что ничуть не беспокоюсь.
Мы намеревались провести неделю в Борнмуте. О Париже пока не может быть и речи, сказал Нэд, поскольку дела идут хуже, чем он ожидал. Но он надеется, что скоро все наладится и тогда весной мы сможем поехать за границу.
Весной, подумала я, нет, этого никогда не будет. Это непредвиденное, неразумное вмешательство действительности настолько опечалило меня, что слова сомнений чуть было не слетели с моих губ.
— Весной мы сможем совершить более длительное путешествие, — добавил Нэд. — А сейчас я могу оставить контору только на неделю, не больше.
Когда Нэд расписался в журнале гостиницы и я увидела свою новую фамилию, я почувствовала легкое беспокойство и даже обрадовалась этому: я не хотела все время оставаться безучастной — это было нехорошо. Но чувство беспокойства быстро прошло. Оставшись с Нэдом наедине в номере, из окна которого был виден лишь кусочек моря (так непохожего на те бескрайние просторы, напоенные запахом апельсиновых рощ, какие представлялись мне в моих мечтах), я поцеловала Нэда и принялась разбирать чемоданы. Нэд сидел на краешке постели и следил за мной. Я чувствовала, как его взгляд скользнул с моего затылка по спине вниз. Мне казалось, что мои движения очень экономны и спокойны. Глядя на них, Нэд должен понять, что я буду хорошей хозяйкой.