Можно лишь с большим трудом отделить «ангажированность» от других ценностей, в которые метит сатира «Падения», поскольку для Кламанса она уже не является подлинно автономной позицией. Ранний Камю так же хорошо соответствует приметам «великодушного адвоката», как и сменяющий его «ангажированный» Камю. Единственное отличие состоит в том, что «клиентами» в первом случае являются вымышленные персонажи, а во втором — реальные люди. Для такого циника, как Кламанс, это отличие несущественно. В глазах «великодушного адвоката» клиенты никогда не являются полностью реальными, поскольку сами по себе не имеют никакой ценности, но они также не являются и полностью вымышленными, поскольку представляют собой средство продемонстрировать несостоятельность судей. «Ангажированность» является лишь вариантом нечистой совести, одной из тех многочисленных форм, в которую может облечься преданность делу угнетенных, втайне преследующая только эгоистические цели. В роли «клиентов» выступают персонажи ранних произведений, такие как Калигула, женщины–убийцы из «Недоразумения», и особенно Мерсо, а также реальные, но смутно представляемые люди, дело которых, как предполагается, писатель защищает, когда становится «ангажированным».
Фрагмент, в котором Кламанс описывает свое участие в судьбе пожилых дам, оказавшихся в беде, а также других обездоленных, — это, очевидно, единственный прямой намек на ангажированность, который присутствует в «Падении». И отметим попутно, что это поведение бойскаута представлено нам как продолжение профессионального поведения адвоката. Кламанс настолько поглощен своими функциями правоведа, что он продолжает разыгрывать свою роль «великодушного адвоката» и за пределами суда. В конечном итоге комедия постепенно захватывает все самые незначительные моменты его повседневной жизни. Литература и жизнь смешиваются, но не потому, что литература копирует жизнь, а потому, что жизнь копирует литературу. Гармония достигается на уровне всеобъемлющего обмана.
Надо читать «Падение» в правильной перспективе — то есть в перспективе юмористической. Автор, уставший от популярности, которой он пользовался у «благонамеренных» представителей интеллектуальной элиты, нашел остроумный способ высмеять свою роль «пророка», не шокируя наиболее «чистосердечных» из числа своих приверженцев. Конечно, надо принять в расчет некоторое преувеличение, но мы не можем игнорировать этот роман под предлогом, что это шутка, или же удовлетвориться его восхвалением в качестве примера чистого искусства. Исповедь Кламанса — это, в широком смысле духовного и литературного жанра, исповедь самого Камю. Чтобы доказать это, я предлагаю прежде всего обратиться к «Постороннему» и выявить тот недостаток в его структуре, который, насколько мне известно, еще никем не был отмечен. Значение этого структурного недостатка предоставит нам доказательство, необходимое для подтверждения нашей интерпретации «Падения» как произведения самокритического.
Сохранять верность очевидным интенциям раннего Камю — значит допустить, что осуждение Мерсо практически никак не связано с его преступлением. Все детали процесса призваны убедить нас в том, что судьи враждебны по отношению к убийце не из–за того, что он совершил, а из–за того, чем он является сам по себе. Критик Альбер Маке прекрасно сформулировал эту истину, когда написал: «Убийство араба — только повод. За личностью обвиняемого судьи хотят уничтожить ту истину, которую он воплощает» [75].
Если бы не было убийства, судьи, без сомнения, лишились бы прекрасного повода избавиться от Мерсо, но они без труда нашли бы другой, поскольку повод и не должен быть прекрасным. Если обществу, как это дает нам понять Маке, так уж не терпелось уничтожить Мерсо, то неординарная жизнь героя должна была предоставить ему достаточно «поводов», чтобы отправить невиновного на эшафот.
Является ли эта гипотеза обоснованной? Задавая этот вопрос, мы полностью осознаем, что оставляем в стороне формальные намерения автора, чтобы дать слово простому здравому смыслу. Если по мере чтения романа у нас складывается впечатление, что Мерсо живет жизнью полной опасностей, то стоит нам подвергнуть это впечатление анализу, как оно тут же рассеивается. Мерсо регулярно ходит на работу, купается в Средиземном море и встречается с девушками из конторы. Он любит кино, политика его не интересует. Какое из этих занятий могло бы привести его в тюрьму и, тем более, на гильотину?