А я, обомлев с перепуга,Чего-то понять не могу;Два бакса на мультик – и ПугачВозможно, осел бы в мозгу
Не хуже любого оксида,Что помнит пробирки стекло.Далась мне его Карменсита.Я – Долли. Я даже не Ло.
Здесь уйма ночных насекомых.Тащи в свой паучий альков,За пестрым следи косяком их,И бабочек, и мотыльков,
Пока не сдадутся в утиль те,А страшный гиббон, бабуин,Плешивый развратник КуильтиПодсыпал мне в чай героин.
Мой взгляд помутился не зоркий,И стал чересчур близорук,Но я убежала от оргий,От липких, трясущихся рук.
Жить страшно на западе диком.Я высохла, словно цукат,Я замужем. Звать его Диком.Вот только он не адвокат.
Всю жизнь мою всмятку раскокав,Глумясь, как последний вандал,Ни цента не дал мне Набоков,А Пугач – поэт, он бы дал.
Новогодний романс
Выхожу один я на дорогу.Снег топчу зернистый, как творог.Будь индейцем, сел бы я в пирогу,Потому, что в джунглях нет дорог.
Прилепив к залысине кудряшку,Выхожу сердит, угрюм и хмур.Будь нанайцем, сел бы я в упряжкуИ погнал собачек за Амур.
Был бы я большим оригиналом,Кабы в полуночной тишинеРассекал по рекам и каналамВ гондольерском ветхом шушуне.
По кавказским горным полустанкам,Пулемет под мышкой волоча,К дагестанкам вышел бы я с танком,К дагестанцам – с танцем ча-ча-ча.
Где-то меж рассветом и закатом,Погадав на гуще и таро,Ориентировочно за КАДомВыхожу один я на доро…
Там народ тусуется не праздно:Клешни на петардовом цевье.На дорогу вышел я напрасно.Ел бы дома шубу с оливье,
Запивал студеным алкоголемИ урчал набрякшим животом…Не о том мы с классиком глаголем.Я о том, а классик не о том.
У него такая ахинея.Не стихи, а клабная камедь:Ну не может, вечно зеленея,Темный дуб склоняться и шуметь.
В типовую спальную светелку,Что с пеленок мной заселена,Я принес искусственную елку:Шелестит и вечно зелена.
Поминая горе-дуэлянта,В честь гадюк и прочих аскаридПолыхнула лампами гирлянда,И звезда с верхушкой говорит.
От тюрьмы и от Мумы не зарекайся
В. Пугачу
С комсоргом в Ленкомнате квасим,И я заявляю ему:– Давайте, товарищ Герасим,Утопим в канаве Муму.
А он говорит:– Мы поднимемВопрос на совете бюро.И если решение примем,Возьмем у парторга добро.
Дадим порученье юннатам.Они разберутся с Мумой:Придушат шпагатом, канатом,Бечевкой, тесьмой с бахромой.
А я стеклотару снесу-ка.В лопатнике нет ни гроша…А вдруг она славная сука?– Да чем же она хороша?!
Она Комисарову КлавуГоняла, как бобик свинью.Не Верку – козу и шалаву,А зама и пома твою.
Меня не пустила в апрелеНу в этот… газетный киоск.А знаешь, как трубы горели.И трубы, и печень, и мозг.
Наносит отродье шакалаУрон комсомольским рядам:Тимуровцев так напугала,Что те расплескали «Агдам».
Забрала у них папиросы,Загнала на дальний погост.И все комсомольские взносыПошли этой твари под хвост.
Герасим из кресла извлекся.Погнал не поземку – пургу.Сказал:– От тюрьмы я зарекся,А вот от Мумы не могу!
Дворняга, а сеет крамолу!Я выбью из задницы зуд!Над этой врагом комсомолаЯ сам учиню самосуд!
Герасим нетвердой походкойКрадется и ловит Муму.Он дышит портвейном и водкой,А ей не понять что к чему.
Косит перепуганным глазом.В зрачке трезвый разум горит.И вдруг человеческим басомКомсоргу она говорит:
– Я не люблю летальных аппаратов[2].Мне Свидригайлов веников не вяжет.Еще далеко мне до патриарха.Оставьте мой компотик мне на третье.Я купола проветривать пойду…
Потом была зашторенная тачка.Она увязла в топкой колее.Всклокоченная бегала собачка.А врач отметил: белая горячка.Тлетворный запах Пугача В. Е.
Герасима три дня бросало в дрожь.Увы, не всех комсоргов время лечит.Во сне собака прыгала на плечиИ лаяла: «Умрешь! Ядрена вошь!»И он скончался, пал на поле сечи.Пила на панихиде молодежь.Всю ночь звучали пламенные речи.