И я там был, подкармливал Муму.Она облезлым хвостиком вилялаИ думала: сошлют на Колыму,Придется где-то слямзить одеяло.
Вакула
(жестокое похмелье)
Белеет ли в поле пороша,Желта ли, как лист табака,Моя посиневшая рожаПро это не помнит пока.
А в кузнице – словно в парилке,К тому же я пил не ситро.Пропорция пива к горилкеПримерно ведро на ведро.
Про порцию сала… Так сало —Оно либо есть, либо нет…Какая-то нечисть плясала,Рогатый плешивый брюнет.
А я ему: «Эй, смуглолицый»И в горло вминаю клинок.Летим, говорю, до столицы.Нужны… чечельнички для ног.
Весь пол изгваздал и обшарпал.Убил бы, да пачкаться влом…Потом я с ним возле Шушар был,Ну это за Царским Селом.
В карете висел на подножке.Штормило. Не выпал едва.Потом попросил босоножкиУ Кати под номером два.
Я думал, что сцену закатит,Когда как последний кретин,Сказал, что в России из КатекПолянская[3] – номер один.
В карманы не лазил за словом,На что мне сказали: «Свинья» —Ну эти… Потемкин с ОрловымПо-моему, оба – князья.
Всучили мне драные лаптиИ пару потертых лосин.Потом керосинили в Лахте:Их водка – как наш керосин.
У Кати такая осанкаИ лапти, как шуба с плеча…Потом прибежала Оксанка,Дала мне стакан первача.
Что значит родная пшеница,Не то что чухонская хрень…На ком я собрался жениться?Не помню – мозги набекрень.
Анна Каренина
Стива Облонский
Как-то после полночи, после пьянки[4]Дева возле урны давила банки.Синяя, как небо над головою,На губе висел косячок с «травою».Стива помрачнел и сказал, итожа:– Господи помилуй, и с ней я тоже.У меня ж друзья в министерстве с главком,У меня ж семья, мал-мала по лавкам.Прикупи цветов и в своей юдолиСоблазняй родную овечку Долли.А исполнив долг, не скули, не тявкай,Не случайся с каждой бродячей шавкой.Похотливый сон многократно сбылся.Хватит пальцы гнуть, ведь со счета сбился.
Ладно, дело с поварихой,Сватьей бабой Бабарихой,С гувернанткой, с референтом…Успокойся, Стива, – хрен там.За амурный героизмТравит байки организм.К новым подвигам торопит.А жена? Жену – коробит…
Стива был красивым малым,Воротник хрустел крахмалом.Стива был отцом примерным,Подавал благой пример нам:Пах парфюмом из Парижу,Приголубил сына Гришу,Приласкал родную дочку,Теребя ее за щечку,Дал ей вкусную конфеткуИ ушел… ласкать нимфетку,Ведь отец – он не прапрадед,А жена сказала: «Хватит.Ты – охотник, я – не та дичь,Дорогой Степан Аркадьич.Я – домашняя наседка.Вот вам шлепанцы, газетка,Одеяло и подушка,В коридоре – раскладушка.Если в спальню хоть ногой,Врежу по лбу кочергой».
Стива извинялся, молил пощады:Не гаси очаг – пострадают чады.Этот капиталец совместно нажит…А жена молчит, кочергою машет.Видно, пары сладкие только в «твиксе».Все смешалось в доме; не дом, а миксер.И от раскладушки мозоль на попе.Все смешалось, словно в калейдоскопе.
Злоключения Буратино
Сплю на полу в каморке за сенями.С какой ноги ни встану, все не с той.Я – дворянин с миланскими корнями.Я – Буратино Карлович Толстой.
Я мог сгодиться скрипке и кифаре.На мне бренчал бы всякий ловелас.В меня почти влюбился Страдивари,Амати и Гварнери клали глаз.
Но как-то косо пялили гляделки.Нащупал сук, объевшись беленой,Обкуренный нетрезвый самоделкинИ грязно надругался надо мной.
Водил рукой по талии, по попе ль.Вдруг осмелел и взялся за сучок,И говорит: «Какой красивый шнобель».А я ору: «Не шнобель, а смычок!»
Схватил топор, ушам своим не веря,И саданул под корень топором.Глухая криворукая тетеря,Такого даже молния и гром
Не остановят в гнусном начинанье.Пенек остался в зарослях травы.Мои мольбы и дикие стенаньяОн перепутал с шорохом листвы.
А грома нет. Тоскливо плачет тучка.Всплакнули белка, заяц, ежик, крот.И вот отец мой – плотник недоучка,А я – носатый маленький урод.
Он целый день крошил меня на доски,Долбил меня щербатым долотом.А если бы нашел меня Едомский[5],То я бы стал мечтательным котом.