— Я собирал в детстве бейсбольные открытки, — говорит он им.
Он надеется вызвать их на грубость, чтобы иметь повод уйти. Он помнит, как пахло от открыток жвачкой, какими шелковистыми они были на ощупь, словно присыпанные сахарной пудрой. И отхлебывает «Кусачего».
Бэби замечает, как он при этом поморщился.
— Вовсе не обязательно пить эту мочу. — И, подтолкнув в бок соседа, говорит: — Давай еще косячок, а?
— Женщина, ты, видно, считаешь, что я набит травой.
— Я знаю, у тебя этого добра всегда полно. Нечего сидеть навытяжку, человеку надо взбодриться, и я еще не под кайфом, чтобы выступать.
— Последняя, — говорит он и протягивает ей малюсенький мокрый окурок.
Она гасит его в пепельнице с рекламой пива «Подсолнух».
— Эту мы тут похоронили.
И протягивает тощую ладонь.
Бьюкенен прыскает со смеху.
— Мамаша, побереги себя, — говорит он Бэби.
А тот, другой негр раскуривает новую закрутку — бумажный, скрученный конец ее вспыхивает и затухает. Он передает закрутку женщине со словами:
— Расточительство — порок, верно?
— Да заткнись ты. Этому сладкому надо расслабиться, не могу я видеть, как они печалятся, никогда не могла: они ведь не похожи на нас — нутро у них иначе устроено, не приспособлены они страдать. В этом они как младенцы — спихивают свое горе на других. — И она протягивает Кролику закрутку влажным концом.
— Нет, спасибо, — говорит он. — Я бросил, десять лет не курю.
Бьюкенен хмыкает и большим и указательным пальцами разглаживает по сторонам усы, как бы заостряя их еще больше.
Парень произносит:
— Они хотят жить вечно, верно?
А Бэби говорит:
— Это ведь не никотиновое дерьмо. Эта травка — сама ласка.
Пока Бэби уговаривает Кролика, Бьюкенен и тот, другой, парень обсуждают через стол проблему его бессмертия.
— Мой папаня говорил: «В наших краях никогда не увидишь белого мертвяка, как не увидишь мертвого мула».
— Бог на их стороне, верно? Не хочет он больше брать к себе этих Чарли — хватит ему тех, что у него есть, так что пусть будет так, как оно есть: только он и черные ангелы с хлопковых полей.
— Твой язык до добра тебя не доведет, парень. О таких, как он, здесь баллады сочиняют.
— Чью черную задницу ты продаешь — ее или свою?
— Попридержи свой злой язык.
А Бэби наставляет Кролика:
— Втяни в себя как можно глубже и задержи внутри подольше, насколько в состоянии. Надо, чтоб травка вошла в тебя.
Кролик пытается выполнить совет, но после каждой затяжки начинает кашлять, и все идет насмарку. А кроме того, он боится «зависнуть», боится, что его вдруг «посадят на иглу», что у него начнутся галлюцинации из-за чего-то, подмешанного в его коктейль. «СМЕРТЬ В ГОСТЕПРИИМНОМ УГОЛКЕ — ОТВЕТ ДАСТ ВСКРЫТИЕ». И подзаголовок: «Коронер[27] отмечает странный цвет кожи».
Глядя, как Гарри заходится от кашля, парень говорит:
— Ну, хорош. Я не знал, что у них до сих пор такие задвиги. Прямо будто сегодня на свет родились, верно?
От злости Кролик удерживает в себе затяжку. Дым обжигает ему горло, вызывает тошноту. Он выдыхает его с облегчением, какое приносит рвота, и ждет, что будет дальше. Ничего не происходит. Он отхлебывает «Кусачего», но сейчас питье отзывает химией, как тот молочный коктейль. Кролик прикидывает, как бы отсюда убраться. Пегги все еще примет его? Приятно было бы ощутить в летнюю ночь на улице Бруэра влажный поцелуй. Ничего не бывает хуже, когда вокруг тебя веселятся, а ты сидишь как дурак.
Бэби спрашивает Бьюкенена:
— Что было у тебя на уме, Козел?
Закрутка теперь у нее, и дым окутывает даже ее глаза.
Толстяк пожимает плечами, задевая Кролика.
— Никаких особых планов, — бурчит он. — Посмотрим, что подвернется. Женщина, если будешь так смолить, скоро не сумеешь отличить белые клавиши от черных.
Она посылает перья дыма ему в лицо.
— Кто кому приказывает?
— Чувак не понимает, что он кобель, верно? — снова влезает молодой задира.
Бьюкенен, чувствуя, что сгладить ничего не удается, бросает:
— Опять этот твой язык.
Кролик, которому все это порядком надоело, громко произносит:
— Может, поговорим о чем-нибудь другом? — и протягивает к Бэби руку за косячком.
Дым по-прежнему обжигает нутро, но что-то начинает вытанцовываться. У Кролика возникает ощущение, что его рост, то, что он выше всех остальных, — это хорошо, это делает его хозяином положения.