Кролик разглядывает игру теней на старом кресле, пытаясь нащупать верный тон. Это кресло у них со свадьбы — его принесли с чердака Спрингеров. Надо как-то положить конец этому бреду. Он говорит:
— Сейчас ты рассуждаешь хоть куда, но мне кажется, ты, парень, малость сдрейфил.
— Я тебе не парень.
Кролик поражен — это же нейтральное слово, спортсмены всегда так обращаются друг к другу. Он пытается сгладить неловкость:
— Ты сам себе вредишь. Пойди сдайся — днем раньше, днем позже, значения не имеет.
Ушлый лениво потягивается в кресле, зевает, затягивается и выпускает дым.
— Только сейчас понял, — говорит он, — у тебя же представления белого джентльмена о полиции и ее образцовой работе. А нет ничего, повторяю — ничегошеньки, что доставило бы полисменам больше удовольствия, чем повыдергать крылышки у безмозглого черного бедолаги. Сначала вырвать коготки, а потом и крылышки. Собственно, для этой священной миссии они и созданы. Содрать меня с твоей спины и швырнуть под твои вонючие ноги, так ведь?
— У нас же здесь не Юг, — говорит Кролик.
— Угу! Дружище Чак, ты никогда не думал заняться политикой? А ведь в этом округе не найдется клерка, который верил бы в то, во что ты веришь. Так знай: Юг — он везде. Мы с тобой находимся в пятидесяти милях от линии Мейсона-Диксона[38], а в Детройте, который еще дальше на север, негритянских мальчишек расстреливают, как рыбу в садке. Знай: хлопок и сюда пришел. Начался сезон линчевания. В наших умалишенных Штатах каждый неудачник становится расистом. — Смуглая рука, вынырнув из тени, изящно мелькает и снова опускается. — Извини, Чак. Это так просто, что и объяснять неохота. Почитай лучше газеты.
— Я и читаю. Ты рехнулся.
— Система прогнила, Гарри, — вставляет Джилл. — Законы пишутся для защиты малочисленной элиты.
— Вроде тех, у кого есть собственные яхты в Стонингтоне, — говорит он.
— Один — ноль в твою пользу, — объявляет Ушлый, — верно?
Джилл вскипает.
— Ну и что, я же от этого сбежала, я это отбросила, я на это начхала, Гарри, а тебе все это по-прежнему нравится, ты все это глотаешь, жрешь мое дерьмо. И дерьмо моего отца. И всех вообще. Неужели ты не понимаешь, как тебя используют?
— Скажем, сейчас меня собираешься использовать ты. Ради него.
Она застывает, бледная как смерть. Губы превращаются в ниточку.
— Да.
— Ты с ума сошла. Меня за это самого посадить могут.
— Гарри, ну всего на две-три ночи, пока он не перехватит деньжат. У него родные в Новом Орлеане, он туда и поедет. Верно, Ушлый?
— Верно, сладкая моя. Ох, как верно.
— Его ведь арестовали не просто за то, что он курил травку, — легавые думают, что он торговец, распространитель, да они его распнут, Гарри. Честное слово, распнут.
Ушлый принимается тихонько напевать «Этот старый, грубо сколоченный крест».
— Ну, а он в самом деле торговец?
Ушлый усмехается под своим большим шаром из волос.
— Чего для тебя добыть, Чак? Снотворные таблетки, смешные горошки, красных дьяволят, багровое сердце? В Филадельфии сейчас столько Панамского красного, что его скармливают коровам. Или хочешь нюхнуть немножко гарика, чтоб как следует разобрало?
И он протягивает из глубины своего кресла бледные ладони, скрючив пальцы, точно там лежит горка разноцветной отравы.
Значит, он носитель порока. В детстве Кролик, из чистого любопытства, побуждавшего его, например, покрутить пальцем в пупке, а потом понюхать, — приподнимал металлическую крышку с мусорного бака на заднем дворе, за углом гаража, где был привинчен баскетбольный щит с кольцом. А сейчас перед ним таким же образом раскрывается этот черный — вонючий колодец, в котором не видно дна.
Гарри поворачивается к Джилл и спрашивает ее:
— Почему ты мне это навязываешь?
Она отворачивает голову, показывая профиль с длинным подбородком, который так и просится на медальон, с каким солдат идет в бой.
— Я по глупости решила, что ты можешь мне довериться. Не следовало тебе говорить, что ты любишь меня.
Ушлый принимается напевать старую песенку, «Настоящая любовь», которую когда-то, в картине «Высший свет», исполняли дуэтом Бинг Кросби и Грейс Келли.
Кролик повторяет:
— Почему?
Ушлый встает с кресла.
— Иисусе, не дай мне осквернить блевотиной влюбленных белых неврастеников. Почему? Да потому что я весь день ее трахал, верно? Если я уйду, она пойдет со мной, эй, Джилл, лапочка, верно?
Она произносит, снова сквозь поджатые губы:
38
Южная граница Пенсильвании; до начала Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.