Потом они тащились по серым сырым улицам, с непривычки забредая на велосипедные дорожки и уворачиваясь от бесшумных и то вежливых, то раздраженных велосипедистов. На площади Дам, из-за дождя малолюдной, он попрощался с Анникки, которая по линии каучсерфинга собиралась остановиться у местной семьи, жившей западнее пояса каналов.
— Си ю эгэйн?[49]— спросила Анникки, выглядывая из-под капюшона своей куртки.
— Йес, — ответил Жека. — Си ю ин Рэд Лайт Дистрикт. Ай хэв ёр намбер. Айл колл[50].
Анникки заулыбалась и кивнула:
— О’кей. Бай, Джеко.
Он пересек каналы прямо по Лейдсестраат, на этот раз не задерживаясь на мостах и не разглядывая фасады домов. А велосипедисты его прямо-таки вымораживали. Тоска, ненадолго отступившая от него в обществе Анникки, вернулась. На Лендсплейн, в окружении шмалевых кафешек, под дождем мок небольшой каток с по-протестантски скудно украшенной елкой (декабрь, День Святого Николая прошел, до Рождества две недели) посредине. Мимо фасада театра «Стадсшоубург» Жека свернул на Марниксстраат и через минуту уже звонил в дверь небольшого, на семь номеров отеля. Поднялся по крутой лестнице. Администратор, обитающий в одной из комнат, переделанных под ресепшн, плотный молодой голландец со смешной бородкой, уже ждал его.
— Хей! Айм Виллем! — протянул он руку Жеке. — Хау дид ю жорней?[51]
— Хей! О’кей! Джаст э факинг рэйн, вэтли…[52]
Виллем улыбнулся.
— Ин ивнинг, ит шуд енд[53].
— О’кей! Сэнк ю!
Спустя десять минут как альпинист из фильма «Вертикаль» Жека вскарабкался двумя этажами выше, волоча чемодан. Просторный и прохладный светлый номер с кроватью на двоих и кофеваркой «Nespresso». Покрутив барашек регулятора, он пустил тепло в холодную плоскую батарею, разделся и завалился в постель.
Короткий сон почти не добавил бодрости. Проснулся Жека помятым и опустошенным, но все равно более живым, чем два месяца назад очнулся после «малиновки» вперемешку с «блюзом» в «Олдбое».
Тогда он очухался лежащим на голой кушетке. Высокий потолок. Неприятный, вызывающий тошноту больничный свет. Ободранные стены. Запах мочи. От всего остального мира его отделяла рваная, будто найденная на помойке ширма. Рядом, за ней, кто-то, выбешивающе шаркая ногами, ходил туда-сюда. Голова болела так, что ее хотелось отрезать. Из вены торчала игла, а возле изголовья находилась стойка с полупустой капельницей.
Он сразу понял, что произошло, но верить в это не хотелось. Сознание путалось, выдавая предательские воспоминания в произвольной последовательности. Вот они смотрят на остывшие креветки и решают заказать спагетти. Официант приносит им выпивку, которая как из бутиратного РПГ шарахнула по его мозгу. Настя улыбается, спрашивает про его планы. Почти ничего не соображая, думая, что умирает, он садится на ступеньки кафе, прислоняется спиной к стене. Настя подхватывает его. Ее голос: «Тише, пожалуйста. Все в порядке».
Жека помотал головой, попытался встать. Прикрыв глаза, смог только сесть.
— Эй! — негромко произнес он незнакомым голосом.
Шарканье прекратилось.
— Доктор, — услышал Жека женщину в летах, — там вас зовут.
— Зовут? Что, прямо меня? Так и говорят: «Позовите Виталия Семеновича»? — ответили жизнерадостным мужским баском.
— Эй! — с трудом исторг из себя Жека.
— Вот, опять!
— Да? Ну, тогда посмотрим.
Гусеницами танка проскрежетал по его отравленным мозгам отодвигаемый стул. Кто-то неспешно приблизился к ширме. Молодое лицо, широкое, пухлогубое и с веселыми глазами, выглянуло сбоку и уставилось на Жеку.
— Живой? — спросил врач.
— Вроде, — вяло кивнул Жека.
— Ну и хорошо, — врач зашел за ширму, глянул уровень лекарства в капельнице и присел рядом с Жекой. — Кайфанул?.. Теперь рассказывай, Буратино[54], что помнишь.
Жека нехотя пожал плечами.
— Да все помню, — и подумал, что, на самом деле, рад бы все забыть. Жаль, что он, вообще, не впал в кому. Валялся бы, покрывался пролежнями, но, по крайней мере, не чувствовал бы этого разочарования.
— Все? Ну? — удивился врач. — Давай тогда по порядку. Как зовут, помнишь?
— Кого?
— Тебя.
— Евгений.
— А фамилия?
Ну мать — перемать. Сейчас опять начнется.
— Онегин… Не, меня и вправду так зовут.
— Не путаешь ничего, а? Может, Дубровский? Или Белкин, а? Да шучу — шучу. Видели твои водительские права, уже поржали. Сидели, новую главу, считай, сочинили… «Онегин, опиваясь пляс — водой[55]…» А что было, помнишь? Сам перебрал дряни? Или тебя отравили? Просто тебя нашли на улице, валялся в отключке, сознательные граждане вызвали «скорую».