— Да мне же нужно... — сказал я. Но внезапно пол снова закачался у меня под ногами, и я опять почувствовал себя плохо.
Агнес обратилась к Чарли и Скотто:
— Я забираю этого человека. Вы можете позвонить утром в отель «Меркурий», и если Джимми будет в порядке, то выйдет море. Хорошо?
Чарли хитро посмотрел на нее своими черными с поволокой глазами и сказал:
— Ну что же, будь по-твоему.
— Следите за яхтой, — посоветовал я. Язык распух и не помещался во рту. Мысли в голове ворочались слишком медленно. Я ужасно устал. — И вообще, почему бы вам не забрать ее домой? А я полечу самолетом.
— Конечно, — согласился Чарли.
Я почувствовал огромное облегчение. Ведь если «Секретное оружие» переправить через Канал, то яхта будет в безопасности.
— И еще хорошо бы кому-нибудь ночевать на борту.
— А это зачем?
— Я объясню тебе в следующий раз. — Язык мой заплетался, как у пьяного. Насмешливый блеск в глазах Чарли сменился тревогой.
— Пошли, — позвала Агнес.
Мы вернулись с ней в гостиницу, вернее, она привела меня к себе. Горничная на этаже с ужасом посмотрела на меня: «Меркурий» относился к тем гостиницам, где большинство гостей были чисто выбриты, обувь надевали поверх носков и вообще не болтались в воде ремонтных доков в одежде.
Комната Агнес выглядела чистой и опрятной. Морские снасти, висевшие на внутренней стороне двери, старенькая пишущая машинка на столе, стопка бумаги рядом с ней. Агнес суетилась вокруг меня, пока я сидел, вдыхая запах собственной одежды и наблюдая за огоньками, отражавшимися в темной воде за большим зеркальным окном. Я услышал, как включился душ. Меня окружали сумерки. Напротив, за окном, было видно, как от морского берега отчаливал катамаран. Это было прекрасное судно: оно двигалось легко и красиво, как в танце. Я узнал его. Это была яхта «Секретное оружие». Паруса быстро взлетели вверх. Я прижался лбом к холодному стеклу и стоял так, наблюдая, как она скользит навстречу морской глади, минуя мол, где в сгущавшихся сумерках мелькали огоньки и скрывались на черном горизонте. Агнес вернулась в комнату.
Она стянула с меня одежду, что причинило мне боль, и поморщилась.
— Фу! — сказала она. — От тебя воняет канализацией. Отправляйся мыться.
Я неуверенно поднялся и медленно пошел в душ. Там расслабился и, слегка наклонившись, подставлял воде спину и плечи. Она успокаивала боль.
Когда я вылез из-под душа, Агнес вошла в ванную комнату и вытерла мне спину, что снова вызвало адскую боль. Я спросил:
— Жарре... Ты живешь с ним?
Ее пальцы мягко прикоснулись к моей правой лопатке.
— Случалось, — согласилась она. — Только это было шесть месяцев назад. Он поймал меня, как ты правильно заметил, когда я разочаровалась в любви к Бобби. Ну, что теперь говорить об этом, когда все уже прошло. Сейчас я пишу об этом рассказ. «C'est tout»[37]. А почему ты задал мне этот вопрос?
Я не ответил. Только уперся головой в кафельную стену, поняв, что пришло наконец успокоение от действия ласковой, приятной воды.
— Чертовски грубо, — продолжала Агнес, — задавать мне такие вопросы. Ты страшно ревнив, так?
— Разумеется, — ответил я.
— Это совершенно неоправданно, — сказала она. — А теперь иди и ложись.
Простыни были Прохладные и гладкие. Я лежал в постели, ни о чем не думая, пока в комнату не вошла Агнес. Ее волосы чуть вились и казались еще влажными, кожа выглядела загорелой на фоне светлого полотенца, которым она себя обернула.
— Я все время думаю о том, что ты мне рассказал.
— Конечно, ведь ты же журналистка, — пошутил я. Агнес возразила с легким раздражением.
— Я твоя patronne[38], — сказала она, — и хотела бы услышать твои соображения.
Я рассказал ей о подозрениях Эда, о Джоне Доусоне. Казалось, к сказанному больше нечего добавить.
— У меня какая-то едкая боль в руке. — Я положил руку на подушку. Она покраснела, воспалилась. — Очевидно, увидев руку, они решили, что я что-то знаю о саботаже, и захотели от меня избавиться. Значит, полагаю, я должен расспросить того доктора, который знает о моей обожженной руке...
Агнес порылась в своей сумочке.
— Не стыкуется, — сказала она и развернула передо мной какую-то бумагу.
— Как это?
— Вот пресс-релиз, — ответила она. — «Джон Доусон, умер от внутреннего кровоизлияния. Дейв Миллиган, член экипажа, утонул. Джеймс Диксон, тяжелое ранение правой руки».
— А! — понял я наконец.
Некоторое время мы лежали молча. Подушка была мягкой, как облако. Я продолжал:
— Перед смертью Джон говорил мне о какой-то записке. А Эд рассказывал, что кто-то звонил ему и угрожал.