— Надеремся, когда все закончим, — пообещал Никитин. — Какие ещё будут вопросы? Пожелания?
— И кто у нас хакер? — спросил я.
Переглянувшись, мои боевые друзья пожали плечами: этого никто не знает. Хакер — секретная фишка полковника Орешко. Он её держит, как рулетка азартного игрока. Тут разговор, естественно, перешел на великолепного Гошу — он же Гера, он же Гаррик (что значит по фене «героин», заметил Резо), он же Гаранян, он же гарцующая лошадка, на которой я должен въехать на запретную территорию санатория. С минуты на минуту он должен объявиться. Почему, удивился я. Есть данные, что Смирновым-Сокольским заинтересовалось руководство Центра. Оказывается, этот малый, Смирнов-Сокольский, в молодые годы свои был известен в узких научных кругах. Известность пошла ему не впрок — пил как сапожник. И сошел с круга. И вот теперь возродился в моем лице.
— Так мое сурло[92] известно? — удивился я. — И с ним в самое пекло?
— Ты, профессор, известен только своими публикациями, — сказал Никитин.
— А кто это знает?
— Орешко все знает. И это тоже, — ответил Резо-Хулио.
— Понятно, иду на заклание, как барашек, — заметил я. Беспредельщина.[93]
— Никитушка, он боится, — вздохнул Резо. — Сойду я за барашка, да?
— С твоим носом, Хулио, ты верблюд, корабль пустыни, — хмыкнул Никитин. — Лучше уж я на шашлык.
Я не выдержал и сказал своим товарищам все, что думаю. О деле. Если оно сгорит на первых моих шагах, то я спущу семь шкур, невзирая на лица и должности. (Орешко-Орешко, интриган. Одна надежда: он знает, что делает.) На том и порешили. И вовремя.
Затрезвонил телефон — это был восторженный Гоша. Он сообщил неожиданную и радостную весть: моя персона заинтриговала заинтересованную сторону. С его, Гаррика, разумеется, легкой руки.
— Спасибо, Гаранян, — сказал я. Старался быть официальным, как дипломат на приеме в День независимости эскимосов.
— Ты чего? — кричал Гера. — С тебя причитается, Смирнов. Бутыль самогона.
— Два бутыля, — с энтузиазмом пообещал я.
— Тогда я сейчас буду.
— Нет. Я на работе не пью.
— Мы же ещё не работаем, — удивился неутомимый Гоша.
— Но нас уже ждут, — ляпнул я.
— А ты откуда знаешь, сокол ясный?
— От верблюда, — был находчив я. При упоминании благородного животного пустыни Резо закатил глаза, а Никитин погрозил кулаком. — Ты же мне, Гаррик, сам сказал, чтобы я был готов как штык… И я уже готов!
— А тарахтелка твоя на ходу? Свою я где-то потерял. Забыл, куда поставил.
— Хорошо гулял, товарищ.
— Ууу, расскажу, не поверишь. Ну, буду!..
Бросив трубку, я развел руками: зарапортовался малость. Друзья пожурили меня за беспечность и длинный язык. Если дело и дальше так пойдет, то ясному соколу Смирнову, мать его так, перышки до пупырышек пообщипают. На этой оптимистической ноте мы и расстались.
Хорошо иметь верных друзей. С такими можно смело в бой пойти и выдуть два или пять бутылей самогона из родной корабельной сосны. Как утверждают терапевты, березовый сок полезен для пищеварительного тракта и мозговых извилин. Особенно после пятого бутыля сосновой бурды становишься мудрым, как вместе взятые царь Соломон, философ Цицерон и портной из местечка Тель-Авив Гордон.
Я это к тому, что существует банальная истина: то, что у трезвого еврея на уме, у хмельного дурака любой национальности на языке.
Появившись у меня, елочка[94] Гаранян потребовал бутыль самогона. Ахнув стакан коньяка, Гаррик ещё больше взбодрился. Да так, что мне с трудом удалось втиснуть этот бурдюк с дерьмом в машину. Салон промерз, как стены вытрезвителя, и мой новоявленный друг маленько пришел в себя. И принялся болтать, точно баба на Привозе. Я внимательно слушал. Гаррик нес такую ахинею, что вяли уши. У меня. И тем не менее из словесной руды я извлек крупицы полезной информации.
Медицинский Центр состоит как бы из трех подразделений (кругов ада, хохотал Гаранян): сектор А, сектор Б, сектор В — и зоны «Гелио». Эта зона самая засекреченная; право прохода туда имеют только члены Правления; их всего пять, светил всевозможных наук. Простые, смертные сотрудники имеют доступ каждый в свой сектор. Пройти в другие без спецразрешения невозможно по причине сложной электронной системы, которая чувствительна к любым вторжениям.
Словом, из бестолковой болтовни великолепного Гоши я понял, что вся наша (с Орешко) Акция есть чистейшая и откровенная авантюра. На авось. Лезть в пламедышащую пасть дракона без огнетушителя?..
Правда, признаюсь, в какой-то момент мне показалось, что Гаранян валяет дурака, запугивая меня. Зачем? Нет, он был искренен в хмельном, хвастливом угаре, и от него так натурально разило, что все сомнения терялись в ядовитых испарениях перегара.
Машина, выбравшись из городских заторов, покатила с ветерком по трассе. Правительственная трасса вела в дачно-охотничьи угодья и поэтому была чиста от снежной каши и ледяных горок и луж. Великолепный Гоша, убаюканный движением, дрых в счастливом неведении своего печального будущего. Впереди его ждала либо случайная пуля, либо койка в грязном лечебно-трудовом профилактории для матерых алкоголиков. А вот что ждало меня за зимними лесами и мерзлыми полями, опаленными ранним багрянцем заката? Вопрос, конечно, интересный, повторим вслед за классиком-сатириком. Но у меня нет ответа на этот вопрос. Я не знаю. Не знаю. Ничего не знаю. Быть может, в незнании и есть надежда на то, что Боженька будет милостив и добр к грешнику-атеисту.
Господи, дай мне сил и веру в победу! И, точно услышав мои страдания, небо над дальним вишнево-темным лесом разверзлось, и я увидел мощного и величественного рыцаря на лошади-облаке. Рыцарь в доспехах, отливающих кровавым закатным заревом, с острым копьем наперевес двигался в свободном, беззвучном, прекрасном пространстве. Он, посланец Неба, направлялся туда, куда и я — жалкий, убогий, плюгавенький пигмей, сидящий в вонюче-бензиновой, металлической коробке.
Боже мой, что это?
Я задал себе этот панический вопрос и тотчас же получил ответ. Ангел-хранитель. Да, это мой ангел-хранитель. Ангел-хранитель.
Он уходил за край леса, превращаясь в крылатую птицу победы. Не сокола ли?
От увиденного катаклизма природы я зазевался, и моя автостарушка влепилась в придорожный сугроб. От удара великолепный Гоша проснулся и сразу же издал неприличный пук своей нижней трубой, испоганив и воздух, и чудное видение.
Небо помрачнело, и повалил липкий, мокрый снег. Даже не верилось, что минуту назад природа дарила свое величие и мистическое озарение небес.
Я выматерился примерно так:
— …!..!….!
— Ты чего? — удивился Гаррик-героин. — Ну и погодка, мать её поземка!
— А скоро ли нам? — поинтересовался я. — Метелица метет.
— Ааа, сразу после Барвихи, — последовал ответ моего клятого спутника. — Не пролети, сокол, там поворотик скромненький такой… Ууу, головушка как дерево…
Я открыл бардачок: поправься, дружок, а то будешь Буратино. Великолепный Гера ахнул:
— Алекс, ты иллюзионист, ты мне друг по гроб жизни. — Вытащил солдатскую фляжку. — Ууу, да ты Смирнов-Водкин! Я в тебя влюбленный! Открутив колпачок, заглотил содержимое фляжки. — Ууу, крепка, фря. Перцовка?
— Скипидар на дусте.
— Перцовка, е-е! Продрала, как на кол сел.
— Перчик — не человек!
— Это точно! Можно жить дальше! — заорал великолепный Гоша. — С колом в жопе! Уррра!
И он, патетический дурак, безусловно, прав: впечатление такое, что вся страна живет и процветает с колом в интересном месте. И большинство населения делает вид, что такое положение вещей приятно для пищеварительного тракта.
Что и говорить: загадочная русская душа. Скипидар на дусте. Надеюсь, я всеми буду верно понят, включая также определенную часть дуболомных по убеждению граждан.
Санаторий находился в сосновом бору. Был огорожен чугунной решеткой, поверх которой неназойливой вязью пробегала колючая проволока под чувствительным, должно быть, напряжением. Для любопытных тел.