Я сел на теплое крыльцо. Давно, когда мир был огромен, отец тоже работал с деревом, и свежая сосновая щепа брызгала в стороны, а я, бутуз, ловил её, пытаясь жевать. Мне нравился незнакомо горьковатый вкус. Нажевавшись щепы, я начинал вопить благим матом: горько! Отец смеялся: что, брат, мир познаешь? Мама хлопотала вокруг меня: ну, что за дурачок? А я понял: вкус жизни оказывается и горьким. Как вкус поражения.
К сожалению, обстоятельства бывают сильнее нас. Иногда. Пока я не могу, например, найти подозрительного лекаря по фамилии то ли Латынин, то ли Доспехов, то ли черт его знает как. Трудно вернуть прошлое. И вернуться в него.
— Сынок, пиломатериалу того… требуется, — прервал мои мысли крик трудоголика Евсеича. — Для полного строительного масштабу!
Я понял, на пятачке разворачивается всесоюзно-комсомольская стройка века, и предупредил: рваных[126] только на два сарая и забор. Плюс оплата труда.
— Два долляра! — напомнил Евсеич с радостной яростью. — Мы с Мусой и горели — не робели, а могилку нам сготовить завсегда не в труде… Весело, Муса, морда татарская, Чингисхан е…ный!
И народные умельцы принялись с удвоенной энергией тукать топорами, елозить рубанками по доскам и материться на языке народов СССР (как бы бывших). То есть процесс пошел. Начинались трудовые будни.
С легким сердцем я мог заниматься исключительно собой и мелкими проблемами. Первое, что сделал, отправился в магазин. На машине и с Тузиком. Автомобиль нужен был для перевозки грузов, а пес — для душевного уюта.
…По солнечному взгорку сползало тихое деревенское смиренное кладбище. Снег синел под деревьями, которые пока ещё темнели безжизненной массой, но чувствовалось, как они вбирают энергию солнца и неба в себя, чтобы через несколько недель, когда будет Пасха… Мама любила этот праздник; он запомнился мне вкусным запахом куличей с цветными бусинками на пригорелых шапочках, крашенными мною же яйцами и ощущением безмятежного покоя.
И что же сейчас? Ни покоя, ни праздников, ни родных людей. Ничего. Кроме растительной жизни. Если говорить красиво, я как те пустые деревья на погосте; как и им, мне необходимо время. Время для зарядки природной энергией.
Тем временем мы с Тузиком подъезжали к Дому культуры; сей общественный очаг был обновлен ядовитой розовой краской и напоминал старого циркового слона в российских прериях. Помнится, в другой, менее розовой жизни я прощался с девочкой Аней. Она впилась в мои губы, как вампир, и я почувствовал привкус юной самоотверженности и любви. Быть может, это помогло мне выбраться из десятилетней мертвой зоны? Не знаю. Знаю лишь одно, что нельзя вернуть тот вечер, когда девочка уходила ломкой походкой к местным кавалерам. Нельзя вернуть.
Я поднялся на крыльцо, прошел в полутемный вестибюль, где находились две бойницы касс, работающих теперь по обмену шила на мыло. В пункте находились двое: кассир и охранник, похожий на перекормленного члена правительства. Я поинтересовался, могут ли они, трудяги, поменять баксов пятьсот. Это я как бы пошутил; меня не поняли и стали заикаться: с-с-сколько-с-с-сколько?
— Ну триста?
— Не, только двести.
Не завезли, значит, деревянных, посочувствовал я труженикам валютных махинаций и, совершив необходимые расченды,[127] отправился в магазин, не подозревая, что посеял в юные души семена корысти, если выражаться высоким слогом.
Магазинчик тоже был обновлен, но в цвет беж; в нем сохранились все те же запахи: хлеба, мыла, резины, строительных материалов и затхлых, немодных вещей, обвисших на вешалках. Несколько старушек, божьих одуванчиков, покупали черствые хлебные кирпичи для своих беззубых ртов. Такие кирпичи очень удобны для убийства. Раскроил череп врага и сожрал орудие убийства. А нет орудия — нет и преступления.
Я потряс присутствующий люд и объемную бой-продавщицу Таню-Слониху тем, что заказал продуктов на сумму, превышающую, видимо, месячный план торговой точки. А что делать? Не бегать же каждый день за суповым набором и макаронами? Я не спеша принялся загружать пакеты, банки и ящики с тушенкой в машину, когда появилась группка молодых и боевых ливеров.[128] Их было четверо. Местная достопримечательность. Вместо того чтобы вспахивать зябь или там крутить баранку молоковоза, они, дуралеи, очевидно, промышляли мелкими, нахальными поборами с беззащитных дачников. Неужели я так похож на дачника? Впрочем, я хорошо засветился в розовом пункте обмена валюты; интерес к моей светлости был понятен.
Не буду пересказывать все те ухищрения, весьма банальные, которые использовали доморощенные рэкетиры, чтобы разбудить в себе зверя. Цель у них была одна: башли на бочку. Кстати, бочка с малосольной и ржавой, как гвозди, селедкой стояла в углу. Когда мне осточертели разговоры про жизнь, я отправил туда бригадира команды. Вниз головой. Чтобы он почувствовал, как трудно быть человеком, живя в соляной кислоте. Второй урылся в мешок с мукой. Третий умылся подсолнечным маслом из трехлитрового ковшика, а четвертый позорно бежал, кусаемый возмущенным Тузиком. Старушки крестились, продавщица визжала:
— Платить-то кто будет? Кто?! За порченый продукт! Хамы казематные! Милиция-я-я! Где милиция?!
Милиция отсутствовала по причине весенней распутицы. Но был я. Я бросил на прилавок пачку ассигнаций, как кляп. Это помогло. Ор прекратился, только чавкал у бочки молодой человек, от пуза вкусивший атлантической селедочки. Я, предупредив его, чтобы он более не шалил, отправился восвояси. Под аплодисменты старушек. (Шутка.)
Инцидент, меня взбодривший, был исчерпан. Я вернулся в родное поместье, где продолжались трудовые будни. Правда, не с таким энтузиазмом, как прежде, что вполне понятно: на голодное брюхо только заяц от лисы-кумы петляет, да и то по великой нужде, то бишь выручает свою частнособственническую шкуру. Что и говорить, каждый преследует свои интересы. Диалектика, мать её так! Кое-как сляпав обед на троих, не считая собаки, я пригласил стариков закусить тем, что Бог послал. Мастера было заартачились, да демонстрация мною «мерзавчика», запотевшего в погребе, сманила их с трудовой орбиты. Обед протекал в дружеской беседе обо всем и ни о чем. В результате мне удалось выяснить, что тридцать процентов населения посылает власть на х…, тридцать — в п…, ещё тридцать посылают к е'матери. Десять процентов, однако, ещё не определились… Куда посылать.
Что и говорить, народ знает своих хероев и, куда их посылать, тоже знает. Задурить ему голову, конечно, можно, однако хитрожопые холуи от власти не понимают: раньше или позже они отправятся туда, куда их посылает воля народная.
Заканчивая посиделки, я предупредил дедов, что отныне они полностью хозяйничают на вверенной им территории: продукты в кладовой, стройматериалы будут оплачены, рабочий день не нормирован и так далее.
— А ты, Саныч, куда устремляешься? — удивился Евсеич. — Отдыхай!
— Отдыхать известно где будем, — отвечал я.
— А мы с Мусой на часок-другой, что алкоголия сбродила. — И деды рухнули в стружку.
Я свистнул Тузику, но пес был недееспособен, он, перекормленный, уполз в тень сарая и оттуда тяжело вздыхал, как вкладчик, не получивший дивидендов; пришлось мне идти на прогулку одному. Я решил найти оптимальную дорожку для утренних и вечерних пробежек. В снег и дождь, в солнце и тайфун. Бег — именно это сможет восстановить мой боевой, непобедимый дух. Тело предаст, дух никогда.
Прогулка была долгая, но удачная: я нашел пятикилометровую петлю для бега и полянку, скрытую деревьями и кустарниками. Я не хотел пугать смородинских механизаторов и телятниц своими странными действиями. Ну, бег как вид передвижения понятен. Бегают все. Даже члены правительства. От народа. А вот занятия у ш у в русском лесу могут вызвать закономерные подозрения. Не китайский ли шпион Се-ли-хцзы переплыл речку Смородинку?