— Безусловно.
— Спасибо, Изабо. Ты уже во второй раз встаешь между мной и этим ослиным задом.
— De rien[7],— ответила я и зевнула.
Мы все так сосредоточились на чарах, что и не заметили, как рассвело. Я невероятно устала еще до того, как занялась чарами, а теперь просто едва держалась на ногах, хотя и радовалась тому, что смогла вроде бы искупить ошибку, совершенную в лесу.
Все остальные чувствовали себя не лучше. Они ведь были слишком молоды, чтобы бороться со сном, нападавшим на них вместе с восходом солнца. Я ощущала себя бессильной, как будто наполнилась водой, и просто упала на ковер. Шарлеман тут же улегся рядом, чтобы охранять мой сон. Я успела увидеть, как Логан тоже зевнул и растянулся на ковре неподалеку от меня. Николас рухнул на кушетку, Коннор неловко пристроился в ближайшем кресле. Только Маркус умудрился подняться наверх, но я не знала, добрался ли он до своей спальни.
Я соображала достаточно долго для того, чтобы услышать, как Люси бормочет:
— Ох уж эти вампиры! Не жизнь, а сплошное развлечение.
ГЛАВА 8
ИЗАБО
Нe знаю, бывают ли кошмары у других вампиров, но на меня они всегда наваливались в смутный момент между глубоким сном и внезапным пробуждением.
Каждый раз мне снилось одно и то же.
Прошла уже целая неделя с тех пор, как я видела это в последний раз,— самый длинный перерыв из всех случавшихся. Я никогда и никому об этом не рассказывала, хотя была абсолютно уверена в том, что Кала обо всем догадывается. Однажды она застала меня в момент пробуждения, с расширенными глазами, с влажной кожей. Собаки облизывали мое лицо, пытаясь заставить пошевелиться. На этот раз кошмар был таким сильным, что вырвал меня из сна еще до наступления сумерек.
Я не помнила то время, которое провела под землей, но сон всегда был одинаковым. Я находилась в белом гробу, обитом изъеденным насекомыми, жутко испачканным атласом. Грязь просачивалась сквозь щели между досками, корни свисали вокруг меня, как бесцветные волосы. На мне было то самое платье, которое я надевала на рождественский бал в доме моего дяди, но без шейного платка, изготовленного из лоскутка маминого платья. Это расстраивало меня так же сильно, как и то, что я оказалась похороненной заживо. Этот кусочек ткани с геральдическими лилиями я носила с собой постоянно, даже в переулках Парижа.
Я царапала доски гроба и колотила в них ногами, пока пятки не покрылись синяками, но не могла выбраться. Я даже не знала, лежу на каком-нибудь лондонском кладбище или во Франции. Я ощущала только запахи сырой земли и дождя, тьма, окружавшая меня, была не такой плотной, как ей следовало. Конечно, я не могла отчетливо видеть все вокруг себя, но различала странные корни, бледные тяжи пастернака и суетящихся голубоватых жуков.
Я кричала, пока не ощутила кровь в горле, но меня так никто и не услышал.
Я ни разу не ощутила голода, однако жажда доводила меня до безумия. Она царапала и жгла, как огненный отчаявшийся зверь, терзала горло, опаляла пищевод. Вены в моих руках как будто ссыхались. Я находилась по ту сторону слабости, жизни и смерти. В моменты прояснения ума я чувствовала рану на шее, нанесенную острыми зубами, ощущала губы, высасывавшие кровь, и вскоре стала такой же бессильной, как старая тряпичная кукла. Потом легкий вкус крови коснулся моих губ, и я подавилась, то есть сделала бы это, если бы у меня были силы. Вкус у нее был как у вина, принесенного мне Грейхейвном.
Грейхейвн!
Он позволил им похоронить меня, хотя и знал, что я получила достаточно его крови, чтобы заразиться и не умереть нормальной человеческой смертью.
Грейхейвн.
У меня не было сил для того, чтобы выбраться из-под земли или хотя бы осознать, что следует делать. Для всех вокруг все это выглядело как некий ужасный несчастный случай вроде тех, что происходят в готических романах. Мне в рот набилась земля, на запястьях, как браслеты, повисли черви, в волосах скопились муравьи...
Грейхейвн.
И собаки — воющие, принюхивающиеся, роющие землю когтями...
На этом месте я всегда просыпалась.
Собаки оказались вполне реальными. Именно они нашли меня и вытащили наружу еще до того, как Кала убедилась в том, что отыскала нужную могилу на Хайгетском кладбище.
Первая моя мысль тогда была о Грейхейвне. Она же сразу влезала мне в голову, когда я приходила в себя после ночных кошмаров.
Нос Шарлемана отодвинулся от моего лица, когда я перестала всхлипывать. Я ненавидела этот звук за то, что он всегда подкрадывался ко мне в тот момент, когда я не в состоянии была его остановить.