Он не помнил, чтобы его детство походило на детство других детей. Оно не было украшено воспоминаниями о днях рождения или каникулах. Он не помнил свои огорчения от проигрышей в футбол или разочарования от рождественских подарков.
Начиная с пяти лет его дядя заходил в его комнату и насиловал его. Вся остальная его жизнь проходила как в тумане. Лишь физическое надругательство имело четкие очертания. Оно стало основой его жизни. Детство проходило под знаком того, первого раза, когда все это произошло. Того раза, когда он плакал так сильно, что его стошнило. Того раза, когда ему впервые пришла в голову мысль о смерти. Того раза, когда он осознал, что ответа на его молитвы не будет. И, наконец, того раза, когда он понял, что может сам прекратить эту пытку.
Все изменилось с его двенадцатым днем рождения. В тот день он понял, что должен делать. Он посмотрел на себя в зеркало и осознал, что по своим физическим характеристикам уже не тот маленький мальчик, который все еще прячется у него в сознании. Он почти не заметил, как дорос до пяти футов четырех дюймов и как огрубела его кожа.
В голове юноши стал формироваться план, потрясающий своей простотой. У него достаточно сил. А последствия его не интересуют. Хуже все равно не будет. Он наслаждался этим новым знанием, пока не наступил следующий раз.
А когда тот наступил, он был полностью к нему готов.
Он выхватил кухонный нож из-под подушки.
– Ты никогда не ударишь меня этим, – с издевательской ухмылкой произнес его дядя.
И он знал, что его дядя прав. Он бросил нож рядом с кроватью, которая в течение семи лет была его тюрьмой. Первый удар пришелся в правый висок, и его дядя зашатался.
С помощью ножа он мог бы завершить все очень быстро, но ему не нужна была скорость. Он хотел чувствовать каждый удар. Хотел ощущать, как этот мужчина умирает у него на руках, потому что только в этом случае он смог бы в это поверить. Поверить в то, что все закончилось.
А потом он сидел на первом этаже и ждал. Вернувшиеся из театра родители, взволнованные и румяные, вошли в дверь. Их настроение тут же изменилось, когда они увидели его, сидящего на софе с засохшей кровью на руках.
Он все объяснил. Родители были шокированы, они были в ужасе и не поверили ему. Даже медицинское освидетельствование их ни в чем не убедило. Они продолжали утверждать, что это он сам «экспериментировал» с другими мальчиками в школе.
Он продолжал медленно умирать внутри, когда его осудили, как взрослого, и приговорили к двенадцати годам в заведении для несовершеннолетних преступников.
Он ведь просто хотел, чтобы физическое насилие закончилось, но этого, естественно, не произошло. Он все потерял, а конец так и не наступил.
До тех пор, пока он не оказался в Хардвик-хаус. В единственном месте, где он мог заснуть, не думая о ночных кошмарах.
А потом он встретил доктора Торн. Того дьявола, который поселился у него в голове[50].
Конечно, детектив его не увидела. Он же был «никто». Просто сумма всех тех бед, которые приключились с ним за все эти годы. Он не был личностью со своими собственными симпатиями и антипатиями. В нем жила только ненависть ко всему окружающему.
Включая Ким Стоун.
Глава 51
Доусон вычеркнул очередное имя из своего списка. Еще четыре – и можно будет закончить. Час назад он вежливо попросил остальных оставить его одного. Он был благодарен им за помощь, но с того момента, как стрелки часов подошли, а потом и перешагнули через цифру, означающую конец рабочего дня, его неловкость из-за того, что они задержались по его вине, стала возрастать по экспоненте. Косяк был только его – ему и разбираться с ним.
Теперь Кевин не сомневался, что свидетельские показания будут поступать и дальше, а пользы от них будет не больше, чем от тех, которые полицейские уже проверили и отбросили в сторону.
Его взгляд остановился на «кутузке», и краска стыда вновь залила его щеки.
Сержант знал, что босс получила выволочку от «самого», но решила не давать этому делу хода. Зная ее, можно было быть уверенным, что она никого не сдала. А Доусону хотелось бы, чтобы она назвала его фамилию. Более того, его мало интересовало мнение «самого» о его персоне, а вот мнение его непосредственного босса волновало – и очень сильно. И он никак не мог определить, был ли их разрыв окончательным и бесповоротным.
Со стороны казалось, что в поведении инспектора ничего не изменилось. Так же, как и весь их отдел, она сидела на телефоне, но чего-то в ней не хватало, что-то в ней разрушилось. И именно поэтому она смотрела на Доусона реже, чем обычно. В ее лице было нечто, что она хотела от него скрыть.