…Хирург К.С. Симонян, изучивший историю болезни Ландау во время наблюдений над ним в течение трех лет (1965-68), пришел к следующим двум главным выводам:
1) У Ландау не было ни одной из трех клинических смертей (о которых говорили некоторые доктора и писали журналисты). Клетки мозга, ответственные за память и интеллект не погибли, интеллект все время восстанавливался и мог подойти к неплохому уровню (в вольном переводе из контекста можно заключить, что если бы интеллект и не восстановился до уровня прежнего Ландау, то вполне мог дойти до уровня обычного 70—80-летнего академика);
2) Главной помехой этому была боль — в ноге (потом она прошла) и особенно в животе. Причиной последней боли были спайки в кишечнике, возникшие вследствие гематомы в забрюшинной области. Но главное, что эти боли не были фантомными, т. е. они не были связаны с поражением головного мозга. Поэтому полостная операция вполне могла их устранить.
Однако принять решение об операции мог только консилиум, возглавляемый Н.И. Гращенковым. Последний же вместе с основными участниками консилиума был категорически против операции. Таким образом, операцию не планировали, несмотря на то, что сам больной настаивал на ней. Более того, ее соглашался провести лично К.С. Симонян вместе со своими ассистентами и анестезиологами. Даже после скоропостижной смерти Н.И. Гращенкова члены консилиума продолжали настаивать на консервативном лечении. Это подтвердилось, в частности, на консилиуме 5 марта 1968 г., т. е. менее чем за месяц до смерти пациента. Так высказались профессора Паленко (лечащий врач Ландау из больницы АН СССР), Б.Е. Вотчал и Васильев. Они сказали Коре: «Больной в блестящей форме. Если ничего не делать, а просто ждать, через несколько месяцев боли уйдут сами по себе» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 471]. На этом консилиуме за операцию был по-прежнему один лишь К.С. Симонян. Против операции была и Кора. «Ее можно понять», — писал об этом Симонян. (Я ее тоже понимаю, но считаю мотивы более материальными.)
До 25 марта 1968 г. состояние больного было стабильным. Надежды на поправку у него были, но не прекращались боли в животе, которые иногда провоцировали высказывания Ландау о желательности самоубийства. Кора пишет:
«23 марта Вотчал и Кирилл Семенович решили Дау назначить яблочную диету. Достав хорошую семиренку <так в тексте>, тщательно очистив, удалила сердцевину и давала Дау мякоть нежного яблочного пюре. Но 25 марта в 4 часа утра началась рвота <…>. Я тогда не знала, что непроходимость кишечника начинается со рвоты. К 8 часам утра рвота увеличилась» [Там же, 2000. С. 472].
В отрывке из дневника доктора Симоняна, помещенном в книге Коры, — другая дата. «24 марта 1968 года. Воскресенье. 10 часов утра. Звонок по телефону. Кора Ландау сообщает, что Дау с утра стало хуже — вздут живот <…> [Там же, С. 474]. <…> Атака у Дау началась с утра, а оперировали мы его глубокой ночью (в 3 часа ночи)» [Там же, С. 478].[85] Итак, в воскресенье утром началась, как выяснилось позже, спаечная атака, возможно, спровоцированная избытком яблочного пюре. Потребовалась срочная госпитализация Ландау. Операция, которой долго противился консилиум, стала экстренной неизбежностью.
«Чтобы приступить к операции по срочным показаниям, потребовалось много часов, пока этот вопрос был согласован» [Симонян, 1998]. Дело в том, что опять-таки вопрос надо было решать на высоком уровне. На госпитализацию требовалось разрешение Управления делами Президиума АН СССР, которое дал его начальник Чахмахчев. Симонян продолжает:
«Когда мы приехали в больницу, потребовалось созвать консилиум. Дело было в воскресенье. С трудом удалось добыть Арапова и Бочарова. Дело застряло на анестезиологе. Больница Академии не имеет своих дежурных анестезиологов, и вообще операции производятся гастролерами — как хирургами, так и анестезиологами. Много времени ушло на обзванивание ведущих анестезиологов. Как назло, никого не оказалось дома, и мне пришлось вызвать Ю.А. Кринского, за которым послали машину. Машина провалилась в яму и застряла. Выслали другую, та не сразу нашла адрес, и прошло еще два часа, пока Кринский приехал. Еще какое-то время ушло, чтобы подлатать наркозный мешок (весь в дырах) и найти интубационную трубку необходимой длины. Пока Ю.А. Кринский в недоумении <по-видимому, от организационной и материальной запущенности, царившей в Академической больнице. — Прим. Б.Г.> готовился к наркозу (к его чести, он провел наркоз блестяще), состоялся консилиум. Хотя от министра здравоохранения СССР Б.В. Петровского было получено согласие на то, чтобы больного оперировал я, мне казалось, что этот вопрос надо решить собравшимся. Никто не хотел оперировать Дау — Бочаров чувствовал себя неважно, Арапов еще не владел пальцем после перелома, а заведующий отделением больницы Академии B.C. Романенко просто сказал, что участвовать в операции не будет. Никто не выразил согласия и на ассистенцию, и поэтому мне пришлось оперировать больного с дежурными хирургами. К счастью, это были опытные врачи, а одна из них — Олимпиада Федоровна Афанасьева — много лет до этого работала со мной в Институте им. Склифосовского».
85
В книге Коры дата появления кишечной непроходимости, повлекшей операцию, указывается различная: один раз 25, а второй раз 24 марта. —