О состоянии больного Симонян пишет: «Его состояние было обычным для непроходимости обтурационного плана. Живот был вздут и тверд, как бочка, но общих симптомов интоксикации не было. Атака у Дау началась к вечеру, а оперировали мы его глубокой ночью.[86] Причиной непроходимости был подозреваемый мной обширный спаечный процесс <…>. Тонкая кишка была свободна от спаек, но множественные сращения брюшины со слепой, восходящей и нисходящей петлями толстой кишки ограничивали ее функцию и были причиной постоянно поддерживаемого пареза. Поперечная кишка, напротив, была предельно раздута и как бы сжата восходящей и нисходящей петлями. Операция состояла в том, чтобы освободить кишечные петли от сращений и наложить цекостому <…>. Я сделал то, что было нужно, и больной был снят со стола с хорошим давлением и пульсом» [Симонян, 1998].
В следующие дни, как пишет Симонян, «в состоянии больного наблюдалась волнообразность течения». Началась пневмония. Все время держался очень частый и недостаточно полный пульс, до 130 ударов в минуту. Это могло указывать на тромбоз, тем более, что ранее больной перенес тромбофлебит, начавшийся после отморожения большого пальца больной ноги во время одной из прогулок в холодную погоду 10 февраля 1964 г. Вместе с тем Ландау оставался в сознании и даже иногда шутил. Так, «при просьбе повернуться на правый бок он спрашивал: “А вы знаете, что понятие «правый» и «левый» относительны? Поэтому я не знаю, какой бок вы имеете в виду”».
«На восьмой день после операции, с утра Дау был задумчив, но в его состоянии не было ничего нового, что могло бы вызвать тревогу <…>. Аденозинтрифосфат, гентамил, кокарбоксилаза, и препараты урацилового ряда — все было использовано, но пульс частил, не поддаваясь действию даже новокаинамида. Вечером Дау сказал только одну фразу, как-то улыбнувшись в себя: “Все же я хорошо прожил жизнь. Мне всегда все удавалось!” Эта фраза ввергла нас в уныние, потому что, когда больной приходит к таким мыслям, <…> это всегда прогностически плохой признак. И действительно, он вдруг потерял сознание, и несколько последних часов длилась агония, о которой он уже ничего не знал и которой не чувствовал. Где-то около 11 часов вечера наступила смерть. Секция была произведена на следующий день. Вскрывал труп профессор Раппопорт[87]. Перитонита не оказалось. Причиной смерти явился тромбоз легочной артерии, исходящий из хронического тромбофлебита, кажется, правой голени <…>. Дау умер от спаечной болезни при полном возврате умственной деятельности, верней, даже не от спаечной болезни, а от тромбоза легочной артерии в связи с наличием старого тромбофлебита» [Симонян, 1998].
Приведу еще один фрагмент воспоминания о последнем дне Ландау. Вот, что сообщает И.М. Халатников.
«Последний раз я видел Ландау 31 марта 1968 г. после сделанной ему накануне[88] операции по поводу паралича кишечника. Положение его резко ухудшилось. Меня и Е. Лифшица врачи вызвали в академическую больницу и сообщили, что начался некроз, и шансов спасти Ландау нет. Когда я вошел в палату, Ландау лежал на боку, повернувшись к стене. Он услышал, повернул голову и сказал: “Спасите меня, Халат”. Это были последние слова Ландау, услышанные мною. Ночью он умер» [Воспоминания…, 1988. С. 283].
Потом была панихида в здании Президиума Академии наук СССР в Нескучном саду. Я был на прощании, но за давностью лет запомнил только несколько деталей. В зале Президиума выступали академики: М.В. Келдыш, Б.П. Константинов,
М.А. Марков и Н.Н. Боголюбов. Последним от имени учеников Ландау выступал Е.М. Лифшиц.
Слова Н.Н. Боголюбова я воспринимал с особым вниманием. Все присутствовавшие знали о крайне натянутой атмосфере царившей в течение многих лет в отношениях между ним и Ландау, между их школами (эту атмосферу можно было назвать даже враждебной — см. высказывание Ландау, приводимое в книге М.И. Каганова [1998, С. 323] и цитируемое у нас в Главе 5). Некоторые выступали по должности: Президент АН СССР М.В. Келдыш (математик), вице-президент АН Б.П. Константинов (физик, участвовавший вместе с Ландау в Атомном проекте), М.А. Марков — академик-секретарь Отделения ядерной физики АН. Уверен, что Н.Н. Боголюбов выступил по своей личной инициативе. Он произнес прощальное слово неформально и в высшей степени достойно. Не сухо, не безразлично, тепло. Закончил совсем нестандартно: низко поклонился усопшему.[89]
86
Ранее в книге Коры было написано, со ссылкой на дневник Симоняна, что «Атака у Дау началась сутра…». —
87
Друг жены Е.М. Лифшица Е.К. Березовской (см. подраздел «Братья Е.М. и И.М. Лифшицы» в Гл.6). —
89
Позже от Е.М. Лифшица я узнал, что Николай Николаевич — сын священника и богослова, он сам глубоко верующий человек, не выпячивавший этого, но и не особо скрывавший (см. на эту тему в книге [Горелик, 2000. С. 200]).