― Что произошло? ― перебил его Данте, стараясь обуздать нетерпение, сжимавшее его сердце.
― Нечто ужасное! ― ответил Кьяккерино с театральным жестом страха и очевидным желанием рассказать обо всем. ― Это было справедливое наказание, не отрицаю, потому что они сделали много зла и потому что они проклятое отродье Сатаны, ― он перекрестился, ― но очень страшно было смотреть, как жестоко можно поступить с тремя простыми людьми или демонами, кем бы они ни были, потому что они тоже из плоти и крови, как и мы с вами.
Данте задрожал сильнее. Его предчувствия начинали сбываться. Эти несчастные не дожили до казни.
― По крикам людей я понял, что произошло, ― рассказывал слуга. ― И я думаю, что там было мало солдат, но я не слишком много знаю об этом, ― оправдывался он скромно. ― Кроме того, когда начали бросать в них камни, некоторых оттолкнули, так что когда огромная толпа людей набросилась на повозку, в которой их везли, узников стянули.
Поэт молча слушал рассказ Кьяккерино в смятении, чувствуя опустошенность и недоверие к своим землякам. Это был кошмар, который он не хотел видеть, о котором он не хотел слушать, но у него не было сил прервать слугу. В сложившихся обстоятельствах этот болтун был бесценен.
― Вы видели, как визжат крысы, когда их жгут в норе? ― задал старик вопрос. ― Вот так же кричали эти демоны. Только ужасные крики, без слов, потому что, говорят, они немые. Они старались забраться обратно в повозку, словно предпочитали попасть в объятия палача, ведь в конце концов их все равно ждала смерть, верно?
Данте кивнул без большого энтузиазма. Он, как и раньше, желал, чтобы эта пытка его ушей скорее закончилась, он хотел сбежать из дворца, оставить Флоренцию с ее жаждой крови или умереть.
― Но двоим из них это не удалось, и их толпа утащила с собой. Третий же вцепился ногтями и зубами в повозку, и так как солдаты продолжали обороняться, то люди отступили; но прежде один горожанин ― у него была огромная палица, наверное каменная, ― нанес ему страшный удар по голове, так что сплющил ее, ― сказал слуга, хватаясь за голову. ― Я никогда не видел ничего подобного, мессер… У него выпал глаз и вся эта часть отвалилась, из нее вытекла бело-розовая масса, как пюре. А он еще был жив, потому что сильно открывал рот, словно старался глотнуть воздуха.
Поэт снова кивнул. Это было так отвратительно, что у него не было желания вступать в разговор или что-либо разъяснять. Он чувствовал настоящее сострадание к своей родине. Он слушал холодный и бесчувственный рассказ человека, который словно убеждал себя в ужасе этих событий, и с дрожью думал о нравственной и духовной деградации тех, кто с удовольствием участвовал в линчевании.
― А двое других, вы можете себе представить! ― рассказывал Кьяккерино с отвращением. ― Я думаю, что никто и никогда не получал столько ударов: их топтали ногами, били камнями. Их растащили по частям, как четвертованных свиней; наверное, части их тел валяются по всему городу.
В конце концов тот мстительный бегин получил собственное мученичество, которое было не менее страшным, чем ужасный финал Дольчино и его людей. Однако он не войдет в историю как безумец или мученик, о нем едва ли вспомнят, когда жители Флоренции возьмутся за разум и вернутся к своим ежедневным обязанностям. Хотя о нем останется память в рассказах старух о немых демонах с голубыми ногтями, которыми будут пугать детей. Данте не мог подавить тошноту и покачнулся. Он чувствовал себя плохо, с каждой минутой все хуже, но не мог пожаловаться, показать свою разбитость, дать страху и безнадежности победить себя. Кьяккерино озабоченно смотрел на него. Состояние поэта было слишком очевидным, чтобы остаться незамеченным.
― Мессер… было бы лучше, если бы вы присели, ― предложил ему слуга. ― Если здесь неудобно, я могу проводить вас на кухню. Горячий отвар придаст вам сил.
Поэт молча согласился с искренней улыбкой благодарности и заставил свои ноги войти в кухню. Где-то тут должен был быть проход, который позволял свободно выйти из дворца. Это была просторная комната, грязная от жира и сажи, которые стали частью пола, стен и потолка и с которыми было бесполезно бороться. Пахло старой свининой и дымом, это был сальный запах, который покрывал гортань и быстро раздражал глаза. Здесь вечно чем-то пахло, как в плохо проветриваемых помещениях. Поэт подумал, что это в полном смысле слова должно быть тягостным адом. Противное место! Кроме поваров, здесь были несколько слуг ― лишних и бесполезных. Среди них были очень старые и очень молодые. Болтливый Кьяккерино относился к старикам, ловко умеющим делать гораздо меньше положенного. Что касается молодых, то Данте видел в глубине кухни нескольких человек, которые действительно трудились. Некоторые из них были еще детьми, любопытными подростками, которые украдкой следили беспокойными глазами за появлением двух человек. Они пытались с помощью огромного ведра воды отделить въевшуюся грязь от кастрюль, глиняных кувшинов и разной утвари, они терли их горстями испанского дрока[56] и вкладывали всю душу в это дело.