Данте был в этом уверен. Ему было очень больно слышать свое имя, выкрикиваемое на улицах Флоренции в связи с обвинениями в воровстве, растрате и обмане. Но еще больнее было думать, что теперь это имя связано с такими ужасающими злодеяниями. Ему становилось плохо, как только он представлял вечное изгнание с такой чудовищной тенью, брошенной на его честь.
― Поэтому я решил привезти вас тайком, ― продолжал наместник. ― Ваше присутствие во Флоренции должно сохраняться в тайне. Вам нужно подготовиться. Переоденьтесь, измените внешность, чтобы казаться простым иностранцем. Я обеспечу средства, необходимые вам для проведения разумного расследования. Франческо, которого вы знаете, ― произнес он, снова глядя в темноту, где скрывался третий участник этой встречи, ― будет вас сопровождать каждый миг, он будет вас охранять.
Данте молчал, снова и снова прокручивая про себя мрачные мысли. Не было ни слова, ни жеста, которые можно было бы расценить как согласие или несогласие с предложением наместника Роберта. Граф Баттифолле снова встал, сделал несколько шагов, и Данте не мог уже уклониться от его пристального гипнотизирующего взгляда.
― На карту поставлена не только ваша репутация, ― продолжал граф. ― Речь идет о самой Флоренции. Возможно, даже о ее существовании как государства, ― добавил он напыщенно. ― Сегодня никто ни в ком не уверен, все стали друг другу врагами. Мы живем в шаге от кровавой бойни. У нас почти не осталось времени, скоро наступят октябрьские иды, переизбрание приората. Сомнения огромны. Вам следует знать, ― сказал граф доверительным тоном, ― что король задается вопросом, не будет ли лучше отозвать его решение о протекторате этого города. Если это произойдет, то партии набросятся друг на друга, словно бешеные собаки, ― добавил он печально.
Данте чувствовал себя захваченным врасплох словами графа. В этот момент он был изумлен способностями собеседника ― его уверенностью, его умением рассуждать. Граф Гвидо де Баттифолле был великолепным и хитрым манипулятором, он умел взывать к совести. Он точно знал, как заманить Данте, в тонкую паутину, сотканную при сиянии больших свечей. Он понял, что, сам того не подозревая, уже пойман некоторое время назад, в замке Поппи, где граф предоставил ему убежище.
― Пользуйтесь моментом, Данте! ― сказал граф с такой стремительностью, которая победила сомнения поэта. ― Очистите свое имя, восстановите вашу честь и положение, несправедливо запятнанные. Уничтожьте всякие сомнения, касающиеся вашей причастности к этим гнусным преступлениям. Спасите Флоренцию. И вы сами будете восстановлены в правах. Как наместник короля Пульи Роберта, я гарантирую вам достойное и почетное возвращение во Флоренцию. Пока Господь дает мне силы и средства для исполнения этого намерения, я сделаю все, чтобы флорентийцы узнали ваши незаслуженно забытые заслуги. Разве совпадение, что вы потребовали этого в вашем отказе от помилования? Иначе разве вы бы не возвратились?[23] Разве вы не утверждали однажды, покидая Флоренцию: «Если я уйду, то кто останется?»
Данте слушал собственные слова, погрузившись в плотный кокон собственных размышлений. Он не стал возражать графу, не зная, как может бороться с реальностью, которая его окружала, и сказал первое, что пришло ему на ум:
― И если… я откажусь?
Граф остановился. Медленно он вернулся на свое место. Баттифолле казался разочарованным и обманутым в лучших ожиданиях.
― В таком случае, ― ответил без предисловий граф своим обычным голосом, ― вас ожидает быстрое возвращение в ваше убежище в Вероне. Возможно, удастся сделать ваше путешествие более приятным, поскольку мне уже не будут нужны такие меры предосторожности. Там вы сможете спокойно провести последние годы, будучи несчастным, «изгнанным безвинно», ― добавил он язвительно, ― зависимым от гостеприимства Кангранде или еще кого-нибудь, надеясь, возможно, на появление другого «Агнца Господня» в Германии, наблюдая издалека, как Флоренция оказывается брошенной на произвол судьбы…
Данте даже не пытался возражать графу. Тяжелое молчание установилось в комнате. Тягучий, непостоянный в своем поведении, от дружественности до враждебности, граф не был похож на человека, который готов легко отказаться от победы.
23
Данте, эпистола XII: «Но если эта процедура […] состоит в том, что не убавляет славу и честь Данте, то я ее приму немедленно».