― Ческо, что плохого в том, что наш гость выйдет на улицы его родного города в одиночестве? Ясно, что он первый заинтересован в сохранении инкогнито и собственной безопасности; к тому же самое большее зло для дела ― это бездействие, ― заключил он, поворачиваясь к Данте.
Франческо, распираемый гневом, резко повернулся и вышел из комнаты, не прощаясь. Данте оживился ― на него всегда так действовали движения импульсивного молодого человека ― и смотрел на него, пока тот не скрылся из виду. Поэт понимал, что, судя по его наглости и благоволению графа, отношения юноши с Гвидо Симоном де Баттифолле вряд ли ограничивались службой и долгом. Любопытство стоило дороже сдержанности, и Данте не мог удержаться от того, чтобы спросить:
― Ваш Франческо… Почему?..
― Почему он вас ненавидит? ― закончил граф с живостью.
― Да, ― подтвердил Данте. ― С тех пор как я увидел его в первый раз, я ясно читаю презрение в его глазах, словно в его отношении ко мне есть что-то личное. Несмотря на это, я… Я думаю, что ничего не знаю о нем.
Граф вздохнул, посмотрел туда, где только что стоял Франческо.
― Здесь сложно сказать что-то определенное, ― произнес Баттифолле, ― я не думаю, что речь идет о настоящей ненависти. Скорее всего, это своего рода непонимание того, что произошло в прошлом; он винит во всем людей, подобных вам. Но не торопитесь. Я знаю, что могу быть уверен в своих людях. Наш Франческо попал в центр этого гигантского мельничного колеса, которое представляет собой итальянская политика, и его вращение запутало юношу. Подозреваю, что в какой-то момент политика развернется в совсем неожиданную сторону, но не знаю, когда и куда, ― заключил он, слегка пожав плечами.
Данте внимательно смотрел на графа. Морщины на его загорелом лице делали его суровее и складывались в любую маску, какую он хотел изобразить. Но на этот раз Данте старался рассмотреть нечто более искреннее и глубокое. Баттифолле заметил это или, по крайней мере, понял, что его собеседнику нужно что-то большее, чем то, что он знает, и, возможно, поэтому решил пояснить ситуацию.
― Войны и конфликты, в которые все мы втянуты, заставляют нас расплачиваться не только такими людьми, как вы, покинувшими родину и живущими в далеких землях, или другими, которые прощаются с жизнью ради своих или чужих идеалов. Это видимая часть айсберга. Есть многое, что незаметно с первого взгляда и что огорчает еще больше. Но вы поймете меня, ведь у вас есть дети…
Данте молча кивнул и наклонил голову, чтобы заглянуть в глаза графа. Он старался не слишком доверять наместнику ― иначе Баттифолле мог легко завоевать его расположение.
Со сбившимися с пути приходится бороться. Но некоторые принимают свою судьбу. Как вы уже поняли, Франческо один из них.
Данте внимательно выслушал печальный рассказ о тайне молодого человека. История Франческо де Кафферелли ― так звали этого грубого юношу ― мало отличалась от судеб других женщин и детей, лишившихся глав семей. Его отец, Герардо де Кафферелли, попал в обширный список из шестисот имен ― среди них было имя Данте Алигьери, ― которые были изгнаны в черные дни ноября 1301 года.[31] А ведь Герардо не был членом партии, но у него было обостренное чувство справедливости. И угнетающее давление, оказываемое на Флоренцию папой Бонифацием, достигло высшей точки в 1301 году, когда оружие Карла де Валуа нанесло удар по городу. Поведение Герардо тоже нельзя было назвать разумным: он пошел против решения большинства. И заплатил слишком высокую цену. Он был мужественным, отчаянным человеком. Однако, не будучи известным членом какой-либо партии, он оказался в полной изоляции в изгнании. Герардо был одним из тех, о ком Данте никогда даже не слышал. Хотя изгнанный, оторванный от корней и отлученный от близких и родных Герардо де Кафферелли был, несомненно, по натуре гвельфом и никогда не переходил на сторону гибеллинов. Это значило, что он был один; с ним, в этом опасном и горьком одиночестве, были другие, среди них в первую очередь Франческо, мальчик пятнадцати лет, потерявший все в столь нежном возрасте.
Герардо мог бы вернуться обратно, если бы поступился своей гордостью, тогда бы не пришлось думать о куске хлеба для семьи. Но он отправился в Казентино и там, в Поппи, протянул руку дружбы семье Гвиди, предлагая себя на службу графу Гвидо Симону де Баттифолле. В Поппо их приняли с распростертыми объятиями, подарив надежду утомленному Герардо. Если судить по видимым отношениям Баттифолле и Франческо ― «как к сыну», по словам графа, ― все действительно обстояло именно так, сомневаться в правдивости этих утверждений не приходилось.
31
В эти дни черные гвельфы захватили власть во Флоренции и изгнали из нее белых гвельфов.