Мы поднялись по лестничным пролетам и четверть пути шли по заскорузлому линолеуму коридора, пахнущего несвежими запахами. Из хлипкой двери на другом конце шла волна прогорклого табака и клопомора, вперемешку с фруктовым одеколоном и тальком. Характер запаха зависел от того, в каком месте вы сейчас находитесь.
Домом это назвать сложно, но сама комната содержалась в чистоте: израненный дощатый пол чисто вымыт, кровать безупречно заправлена перламутровым покрывалом, а посередке лежит аляповатая подушка в форме сердца. Пара шатких тумбочек надраена лимонной полиролью, флакон которой стоит тут же на комоде. Туалетные принадлежности и средства гигиены помещены в разделенной надвое нише. Слева стоит четверка фотографий в дешевых рамках.
На двух снимках между пожилой парой стояла худенькая молодая простушка. Мужчина был в раскидистой шляпе; топорща седые усы, он приобнимал женщину в мешковатом платье. На заднем фоне из плоского глинистого рельефа выглядывал глинобитный домишко. На подворье копошились куры, а позади в нескольких шагах стоял ослик с провислой спиной.
На третьем фото представала ширококостная женщина лет сорока, с короткой стрижкой и тяжелой челюстью. Прислонясь к павлиньи-синей оштукатуренной стене, в руке она держала баночку «Дос Эквис». На последнем фото – более крупном, чем остальные – обе женщины у той же стены улыбались и протягивали вперед бокалы с «Маргаритой». В отдалении на заднем фоне виднелась грубая дощатая дверь, а над ней – неоновая вывеска Cerveza[31].
Мендес сфотографировала каждую фотографию со своего телефона, проверила, как все получилось, и посмотрела на комод, а затем на Майло.
Тот кивнул.
– Ничего, мы аккуратно.
Я стоял в сторонке, а они принялись обыскивать ящики. Ничего, кроме одежды, да и ее немного. То же самое в платяном шкафу, громоздящемся слева от кровати.
– Простая жизнь, – едко усмехнулась Лорри Мендес. – Богатые заявляют, что хотели бы жить именно так. Лицемеры, от носа до задницы.
Внизу клерк, задумчиво поигрывая со своими локонами, посмотрел фотоснимки с телефона Мендес. Простушкой оказалась Алисия Сантос (она же «тощая»), «толстой» – Мария Гарсия.
– Где проводит время мисс Гарсия? – задала вопрос Мендес.
– Откуда я знаю.
– «Ха» – это что? – спросил Майло.
– Хартли.
– Ты как думаешь, Хартли? Это ее настоящее имя?
– Мне другого не известно.
– У вас должен быть ее номер соцобеспечения.
– Ну.
– У вас его нет?
– Может, у кого-то есть. Но не у меня, – хмуро произнес Хартли Гэллоуэй. – Тут никто этого не делает. Мы не обязаны.
– Где хранятся сведения о жильцах?
– В главном офисе.
– Он где?
– В Хантингтон-парке.
Майло достал свой блокнот.
– Название фирмы?
– «“Прогресс”, недвижимость и развитие», – сказал Гэллоуэй. – Корпорация.
– Управляют твои родственники?
– Если б они, я бы здесь не работал.
– А где б ты работал?
– В Вегасе.
– Значит, не знаешь, куда ходит Мария Гарсия?
– Нет. Лесбиянка она. Они обе.
– У Марии Гарсии и Алисии Сантос любовное сожительство? – уточнила Лорри Мендес.
– Ну да. Наверное.
– «Да» или «наверное»?
– Все время за ручку ходят.
– Значит, дружат крепко.
– Мне не жаловались.
– А на них? – спросил я. – На них никто не жаловался?
– Тут никто в чужие дела не суется.
Словно в подтверждение его слов, в помещение зашел какой-то человек, молча оглядел нас и поспешил вверх по лестнице. Лорри Мендес, глядя ему вслед, поджала губы.
Майло, изучив ее взглядом, возобновил разговор с Гэллоуэем:
– Мария что-нибудь говорила о пропаже Алисии?
– Тощей? Не-а.
– Ни одного слова?
– Когда тощая перестала появляться, я спросил толстую, и та сказала, что она, мол, ушла, и неизвестно куда. Я спросил потому, что они платят за аренду вдвоем, и когда тощая пропала, мне надо было знать, кто теперь будет за нее платить. Когда в квартире живут двое или трое и один сваливает, им вдруг втемяшивается, что они должны оплачивать только свою часть, а не за всех. И вот я спросил толстую, а она… ну вы знаете.
– Мы ничего не знаем, – сказала Мендес.
– Да знаете вы, – отмахнулся Хартли Гэллоуэй. – Глаза. Типа как она… томится, что ли. Типа как будто плакала. Даже она.
– Почему «даже»?
– Ну как. Хиляла типа под мужика, и тут такое…
– Крутая, но вот расплакалась, – подсказал я.
– Ага. Но я все же спросил ее об арендной плате.
– А она что?
– Сказала, что будет тянуть все сама.
– И как, потянула?
– Пока тянет.
– Ты примерно не знаешь, где она работает? – спросил его Майло.
– Да в забегаловке.
– В которой именно?
– Угол Альварадо и Четвертой. – Он неопределенно махнул рукой.
– «Армандос»? – бдительно спросила Мендес.
– Я там иногда беру жрачку. Хоть бы раз скидку сделала.
Мендес на шаг подступила к его пластмассовой стойке:
– Ты же сказал, что не знаешь, куда она ходит?
– Она туда не ходит, а работает.
– Хартли, есть еще что-нибудь, о чем ты нам не говоришь?
– Типа чего?
– Ну, например, что-нибудь нам в помощь, чтобы установить нахождение Алисии Сантос.
– Она сделала что-то, о чем мне надо знать?
– Да ничего, кроме самого исчезновения.
– Что ж, бывает. – Гэллоуэй пожал плечами.
– А люди что, прямо-таки часто здесь исчезают? – спросил Майло.
– Не проходной двор, но входят и уходят, платят понедельно.
– Людской муравейник?
– Типа того. – Гэллоуэй кивнул.
– А по часам или посуточно тоже снимают? – осведомилась Лорри Мендес.
– Это нет, категорически, – мотнул головой Гэллоуэй. – У нас тут не бордель. Только понедельно.
– Значит, Алисия с Марией тоже арендовали на недельной основе?
– Эти – нет, – сказал Гэллоуэй. – Платеж можно вносить и помесячно. Они платили по месяцам.
– И последний месяц Мария проплатила в одиночку?
– Да, пару дней назад. Пока так. Если будет тянуть с оплатой, выселим.
– А оплата только налом? – уточнил Майло.
– Нал всему голова, – изрек Хартли Гэллоуэй.
– Они вообще давно здесь живут?
– Всю дорогу, что я здесь.
– То есть…
– Вот уже года полтора. В основном.
– И за все это время никаких проблем?
– А что? – застроптивился Гэллоуэй. – Тощая что-то такое сделала? Буянов здесь нет. Что бы они раньше ни вытворяли, здесь они этого делать не могут.
– А ты молодец, Хартли, – сказал я. – Хорошо правишь своим кораблем.
Гэллоуэй нахмурил лоб.
– Какой же это корабль. Вы где-нибудь воду видите?