Ярик кусал губы. Пусть еще раз.
– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?
– Как же, знаем.
– Я вам дорого обойдусь. Тут живет мой напарник Еся, он работает под прикрытием. За него ручаюсь, мы в таких передрягах бывали вместе…
По-кошачьи скрипнула задвижка калитки, от забора – четыре секунды, если маминым шагом.
– Подожди-ка, а не тебя зовут Пирожком? – Шварценеггер потянулся к кобуре за оружием, блеснул золотой цепью, но Дукалис выстрелил первым.
Хлоп!
Падающая ручка бидона, мамин кашель, пустая ступенька крыльца. Ярик выскочил из отцовской комнаты, сделал три длинных шага, потом спрыгнул по лестнице на первый этаж и резко распахнул дверь.
– Ой, как напугал! – мама вскинула руки.
Пахнуло нагретым садом, из неба лениво просыпались капли. Ярик вышел на крыльцо и обернулся на чей-то свист: по тропинке-змейке между участками шла Урсула в коротком платье. Солнце подсвечивало ее красивое, почти кукольное лицо. Деревья вежливо топорщились по сторонам, уступая дорогу.
– Урсула! – хрипло крикнули со стороны.
Урсула махнула рукой. На секунду остановилась и засунула в рот сигарету, закуривая. Потом затянулась и, поправив что-то такое, спрятанное под платьем, пошла дальше. Сигарету изо рта не вытаскивала – дымила просто так.
В школе все говорили: Урсула – ведьма, на груди носит перевернутый крест, ночами ходит в лес и спит с черным королем-медведем. Проходя мимо Ярика, Урсула надула щеки и выпятила живот. Ярик спрятался за дверной косяк, поднял взгляд – мама стояла напротив.
– Там в сумке, ты посмотри, халва, но я же за молочком ходила, Пирожок, не в магазин. Так устала, это солнце жарит – дышать нечем, как в адском пламени, хорошо дождь теперь… – Мама всегда начинала говорить громко, а потом тише, тише, будто от громкой речи слишком быстро кончались силы. – Много не ешь, а то пойдет диатез, хотя халва лучше, чем шоколад, что это у тебя?
Она выросла совсем рядом, опустилась к лицу. Ярик почувствовал мамино дыхание: доброе, с молочной кислинкой. Дождевая капля упала маме на щеку, притворилась слезой. Ярик заглянул маме в глаза и расстроился: в них всегда много тихой грусти. Наверное, виноват, но все равно не узнаешь в чем.
– Комар укусил? Смотри как вспучилось, надо ж так, – она крепко схватила Ярика за подбородок. – А нам сегодня обязательно быть на свадьбу красивыми, надо смазать медом…
– Не надо, ма.
– Я намажу, чесаться не будет, на мед аллергии нет, господи боже, да хоть на мед нет у тебя аллергии, потому что все у тебя не как у людей!
– Нет!
– Тогда не чеши, – мама резко убрала руку. – У тебя ведь кожа, как у младенчика – вот и болезни идут такие, и пухнет все. Но это у вас, у рыжих, у особенных…
Мама ушла на кухню – слышно, как поставила на стол стакан, налила молоко. Висящие во дворе пододеяльники растянулись ветром, как пузыри. Над ними вылезла едва заметная радуга, а за ней – еще одна, почти прозрачная.
– Две радуги!
– Видела, да. Та, что прозрачная, – детка, значит.
Ярик с сомнением посмотрел на небо.
– Волосы вчера взяла хорошие, а до конца месяца еще три парика на заказ, ты представляешь?
Ярик посмотрел во двор: на сарайке блеснула вывеска парикмахерской. Мама прибила вывеску сама – она все могла сделать сама. Говорила, что ее парикмахерская – душа поселка, потому что к ней перед праздником самые длинные очереди. И туристы ходят, и местные, и дачники, и даже историк как-то тоже пришел. Внутри уютно, так же, как дома, и даже у входа – разноцветные тапочки.
Ярик вздрогнул от резкого звука: крохотные птицы с животами-желтками вспорхнули в сторону леса. В деревне говорили, что в них путешествуют детские души, – присматривают, в какой семье им родиться. Значит, он тоже летал: с мамой повезло так сильно, что на простую жизнь удачи почти не хватило.
Ярик вернулся в дом, у его места за столом – наполненный до самых краев стакан. Надо пить.
– Посмотри, Пирожок, как тебе? – Мама, сидя рядом, вытащила из кармана сороку[2]. – На свадьбу пойду.
Завязала ее на голове, свесив по бокам тряпичные рожки. Над верхней губой у мамы тоже теперь белые молочные усы, а глупая сорока делала ее похожей на игрушку. Мама приложила руку к лицу и улыбнулась – усы переливались на солнце. Стало от этого не смешно, а стыдно.
– Ма, вытри рот, – попросил Ярик. – Пожалуйста.
Рука мамы до маленьких деталей знакомая: от ненужного обручального кольца палец до ногтя чуть темнее. Этого пальца Ярик боялся: мама говорила, что палец волшебный, и когда Ярик баловался, щелкала этим пальцем по его носу – к беде.
– Сейчас пойдем невесту одаривать, – сказала мама, вытирая рот полотенцем. – А потом будет пир, и чем голоднее будем – тем больше съедим, поэтому пока без обеда, а еще познакомлю тебя кое с кем…