— Эй, где ваши батыры? — крикнул Булякан. — Пусть выходят на бой! Сынгран пришел мстить!
В становище по-прежнему суетились только женщины. Из юрт выглядывали ребятишки. Выполз какой-то старик и стал разглядывать сынгранцев, приложив руку ребром ко лбу.
Булякан послал в становище одного из воинов узнать, в чем дело. Тот вернулся с известием: мужчин нет, отправились куда-то в поход. Остались одни старики, женщины и дети.
Булякан понурился, на душе было скверно. Чувствовал он себя так, будто поставили перед ним очень нужную вещь, а когда он протянул к ней руку — убрали. Потом накатил гнев, он вскинул голову и приподнялся на стременах, как бы намереваясь послать коня вперед. Может, все-таки разорить вражье гнездо? Нет! Так он проявит слабость, а не силу, добудет не славу, а позор и проклятья. Не поднимется рука справедливого турэ Булякана на женщин и детей! Но и возвратиться к себе совсем безрезультатно он не может. Надо хотя бы сообщить енейцам, почему он появился здесь.
Оставив батыров на месте, Булякан въехал в становище, подъехал к старику, что рассматривал чужаков из-под руки.
— Где моя дочь? Где Минлибика?
Старик покачал головой:
— Не знаю, улан[43], не знаю.
— Может, она в юрте Байгубака?
— Нет, там никого нет.
— Может, он продал ее?
— Наш турэ людьми не торгует…
Булякан не поверил старику. «Байгубак мог отдать ее ханскому баскаку, не привозя сюда, — подумал он. — Но скот-то пригнал, конечно. Скот, шедший за обозом, здесь!»
— А где скот? — спросил Булякан, повысив голос. — Куда дели скот, отобранный у моей дочери?
— Чужого скота вроде не пригоняли, — ответил старик и, махнув рукой в сторону пасущегося вдали стада, добавил: — Коль пригнали, должен быть там…
— Передай своему турэ: я приехал, чтобы отомстить за свою дочь и вернуть свое добро.
Сказал старик что-нибудь в ответ, нет ли — Булякан не слышал, просто слушать не стал. Вернулся к своим батырам. Он принял решение: забрать ровно столько скота, сколько пропало вместе с Минлибикой.
— Коров было десять, — уточнил он, сообщив о своем решении. — Четыре телки, два бычка, овец — двадцать, лошадей…
Сколько ушло с обозом лошадей, он почему-то не запомнил. Ему подсказали: пятнадцать.
— Да, турэ, пятнадцать. Впереди ехали верхом двое, да сзади двое — стало быть, четыре.
В кибитку были впряжены две лошади — стало шесть. Три кобылы с подводами, а с ними три жеребенка — считай, двенадцать. Да два скакуна-трехлетка и жеребец четырехлетний — значит, получается всего пятнадцать…
Столько, сколько насчитали, и угнали скота — ни больше, ни меньше.
Предводитель сынгранцев Булякан-турэ стремился быть во всем точным и справедливым.
14
Однажды, когда мулла Апкадир коротал дни свои в беспечности, теша себя мечтаниями о будущем, набрел на него грабитель. Мулла, как обычно, пересчитав своих скотинок, возвращался от возраставшего изо дня в день стада. У речки он остановился, намереваясь ополоснуть лицо и совершить омовение перед вечерней молитвой, но только-только успел наклониться и набрать в пригоршню воду, как на речную гладь легла сзади чья-то тень. Мулла испугался, колени у него вдруг ослабли. Все ж выпрямился, обернулся назад и, не разглядев против солнца хозяина тени, крикнул:
— Кто тут?
— Ассалямагалейкум!..
Перед муллой стояла некая дочерна загорелая одноухая личность.
Вместо ответа на приветствие мулла подергал носом, всхрапнул.
— Кто ты? Что тебе нужно?
— Что нужно голодному бродяге? Перекусить, как тебя… мулла, нужно.
— Да ниспошлет аллах тебе пищу!
— Аллах-то уже ниспослал, осталось, чтобы ты выложил…
— Я — божий слуга. Коль хочешь поесть, иди в становище, к миру. Вон туда…
— Мне, как тебя, мулла, нельзя идти к миру. А кроме того, я не один. Нас пятеро. Вон стоят мои спутники. Под деревьями.
Одноухий кивком указал на толстые осокори, росшие у склона горы, и, видя, что глаза Апкадира испуганно забегали, сказал:
— Не бойся, тебя мы не тронем. Ты только укажи, где можно взять. Вон то стадо чье?
Апкадир едва не сорвался на крик.
— Нет, нет, это стадо не трогайте! Нельзя. Аллах покарает.
Мясистые губы одноухого растянулись в улыбке.
— Раз так, скажи, где предназначенное нам. Укажи.
— Нет-нет, не могу, не знаю… Я — слуга божий.
— Все мы божьи слуги. Только твое добро при тебе, а наше — рассеяно по всему свету. Надо вот собрать…