Будто следуя ходу мыслей Шакмана, мулла читал:
«Сафа-Гирей-хан пробыл у власти восемь лет. После него был посажен на трон брат Шахгали-хана Янгали-хан. Произошло это в 939 году хиджры[47]. Янгали-хан был молод и не женат. Спустя год он обратился к великому князю урусов Василию. Попросил его разрешения на женитьбу, ибо зависел от него…»
В памяти Шакмана раскрылась новая страница прошлого. Опять порадовался он тогда благоприятному стечению обстоятельств. Не потратился зря — одна радость. Янгали оказался братом Шагали-хана — вторая радость. Ведь чуть поторопись Шакман, успей предстать перед Сафа-Гиреем — все хлопоты, все дары пошли бы прахом. Пришлось бы горько сожалеть, что поспешил. Но более всего воодушевила его мысль о том, что давние надежды близки к осуществлению. Шутка ли, новым повелителем стал брат любезного его сердцу касимовца! Вот уж к нему надлежало поехать непременно. Только выждать, пока семнадцатилетний хан немного возмужает. Само провидение как будто указывало: избегай поспешности — избежишь ошибки…
Мулла Апкадир, уткнувшись в книгу, продолжал:
«В 940 году хиджры великий князь Василий скончался, дав Янгали-хану разрешение жениться на Суюмбике, дочери ногайского мурзы Юсуфа. Суюмбика была на четыре года старше Янгалия. Она ни во что его не ставила, обратила лик свой к свергнутому Сафа-Гирею. Казанцы опять взбаламутились и убили Янгалия…»
Шакман вздохнул, вспомнив, какую горечь доставила ему весть о гибели молоденького хана.
«После Янгали-хана троном снова завладел Сафа-Гирей. Сразу же свершив никах, он взял овдовевшую Суюмбику в жены и продолжает править ханством…»
На этом история казанских ханов пока заканчивалась. Не то что мулла Апкадир — даже вращавшиеся в придворном кругу мурзы и сеиды не смогли бы сказать, долго ли продержится Сафа-Гирей, кто его сменит.
«Вернул-таки власть, будь он неладен! — подумал Шакман о Сафа-Гирее. — Силен, видать. Не скоро теперь его свалят…»
Апкадир же сделал из прочитанного такой вывод:
— Ханы приходят, турэкей, и уходят, а Шакман-турэ живет и благоденствует.
Разумеется, мулла хотел этим угодить Шакману, но тот вдруг взъярился:
— Не благоденствует Шакман! Не может! Не дают возможности!
Мулла, не ожидавший такого отклика на попытку польстить самолюбию предводителя, удивленно заморгал глазами, повел туда-сюда носом, забормотал:
— Дадут, турэкей, дадут! Будет возможность, все будет. Щедрость аллаха безгранична. Даст аллах, сам станешь ханом.
— Как же, жди! Что-то не замечаю я щедрот твоего аллаха! Не успеет дать, как тут же отнимет!
— Грех, грех роптать на всевышнего! Должно благодарить его за бесчисленные милости. Надо иметь выдержку. Святые пророки учили терпению…
— Выдержка у меня поистратилась, терпение лопнуло! Где мой сын? Говори!..
— В руках всевышнего, турэкей.
— Ты — его служитель. Должен знать!
— Говорят, лучше не знать. Кто не знает, тому легче нести свое бремя.
— Вот как! Зажирел ты, я гляжу! — прорычал Шакман, вытаращив глаза. — Придется помочь тебе избавиться от жира. Вытрясу я из тебя лишнее и до стада твоего доберусь!
Апкадир не раз уже становился свидетелем решительных поступков предводителя племени. Глаза муллы испуганно забегали. Стараясь придать голосу загадочность и в то же время как можно больше озабоченности, он принялся успокаивать Шакмана:
— Не тревожься, турэкей! Вернется твой сын, как всякое творение аллаха возвращается к своей кормушке…
То ли уловив в словах муллы некий смысл, то ли сумев обуздать свою ярость, Шакман смягчился, проговорил устало:
— Ты мне одно только скажи: где его искать?
Мулла снова почувствовал под собой твердую почву.
— Не обременяй себя поиском, мой турэ! Он не вернется, пока не придет для этого время. Не о сыне — о скоте нужно сейчас позаботиться, о скоте!
— О скоте? О каком скоте ты говоришь?
— Из приданого твоей снохи. Не угнали же невесть куда…
Никто лучше муллы Апкадира не был осведомлен, куда делся скот, шедший за обозом Минлибики. Но он умел пользоваться своей осведомленностью, до поры до времени пряча концы в воду и при необходимости прибегая к лисьим уловкам. Вот и теперь он поманил Шакмана жирным кусом, а сам, делая вид, будто совершенно равнодушен к этому кусу, вознамерился вписать что-то в книгу истории племени: вытянул из-за голенища ичигов очиненное гусиное перо, достал из кармана и открыл шкатулочку, в которой хранил серебряную чернильницу.