— Тьфу! Плетку об тебя марать не хочется, — проговорил Шакман и, забыв, зачем пришел к старшей жене, направился к своей юрте. — Вот бестолковые! — ворчал он на жен. — Разве ворожбой этой шайтановой кочерги невестку вернешь? И следа ее уже не найдешь… Узнать бы, где мой Шагали. Ах, неразумный! Уехал — и ни слуху ни духу. Хоть бы жив-здоров был…
Уже у входа в юрту мелькнуло у него в голове: «Может, попросить эту каргу поворожить на сына?» Тут же сам он отверг шальную мысль: «Эдак даже в глазах баб посмешищем станешь».
В юрте он снял елян, выпил поданный слугой кумыс, сел, прислонившись спиной к горке подушек. Мысль, показавшаяся вначале нелепой, не выходила из головы. В конце концов, Шакман не выдержал, кликнул слугу и велел привести ворожейку.
— Только как-нибудь понезаметней. Тихонечко. Понял? — предупредил он.
…Старуха поартачилась, не хотела идти к турэ. Правду сказать, струхнула. «Наверно, хочет перед народом осрамить, — подумала она. — Как бы плеткой спину мне не измерил…» Но для виду прикинулась оскорбленной:
— Понадобилась, выходит? Говорила же ему: не гони!
Все ж слуге долго уговаривать ее не пришлось. Успокоенная предупреждением не попадаться людям на глаза, она, соблюдая всякие предосторожности, одна добралась до юрты предводителя племени.
— Садись! — сказал Шакмай, стараясь казаться по-давешнему строгим. — Ну, что стоишь, будто окаменела? Или грехи к земле придавили?
— У тебя, турэкей, грехов не меньше, чем у меня, осмелела старуха. — Ежели не больше…
Шакман на миг напрягся. «Пристукнуть бы эту каргу, да нужна…»
— Почему ты не уходишь в другое племя? — спросил он, немного смягчившись.
— Нельзя мне уйти отсюда, — ответила старуха, усаживаясь. — Доля моя тут. Куда бы ни ушла — вернет сюда. И ты, коль умен, не должен гнать меня — накличешь на себя беду…
«Может, и впрямь лучше не гнать ее, — подумал Шакман. — А кабы убралась поскорей на тот свет, было бы еще лучше».
— Дребедень твоя при тебе? — спросил он, взглянув на суму ворожейки.
— Не дребедень, у меня, турэкей. Сам знаешь: больного со смертного ложа я могу поднять и сквозь семь земных слоев увидеть, что там происходит…
— Ну, хватит языком молоть! Покатай свои игрушки, что в суме носишь.
— Это можно, турэкей. Для тебя я заставлю их выложить истинную правду, вызнать незнаемое…
— Ты мне голову не морочь! Знаю я, чего все это стоит. Знаю, а велю поворожить: может, душа немного успокоится.
Старушка тут же сыпанула свои камушки на кошму и привычно застрекотала:
— Дорога выпала, турэкей, дальняя дорога. Колеса крутятся, арба движется. Конь бежит, а вот приданого не видать…
— О каком приданом ты толкуешь? Что еще за арба?
— Вэй![49] Разве ж сноха твоя не в арбе выехала?
— Хай, голова твоя куриная! До снохи ли мне сейчас! О сыне я пекусь. Хочу знать, где мой сын, отправившийся искать свою злосчастную жену, где мой Шагали. Понимаешь?
— Поняла, турэкей, поняла! Не мог, что ли, сразу мне сказать? Сейчас поглядим… Сейчас узнаем, где он. Я сама люблю ворожить на мужчин. Мужчины, они попроще женщин. Не такие заковыристые. Поэтому мои камушки говорят про них истинную правду…
Глядя на рассыпанные галечки, языкастая старуха опять затараторила:
— Ой-ой-ой! Мимо леса, через речку занесло его далечко! Видишь, вон куда занесло!.. Нет, жену он не отыскал и вряд ли отыщет. А вот, вот камушек сюда повернут. Сын твой собирается в обратный путь. Да-да, вернется он. Даст аллах, вернется! Ай-,бай! Великая слава ждет его здесь! Очень, очень прославится твой сын. Ба-альшой турэ из него получится…
— Ну, хватит! — прервал старуху Шакман. — Иди себе, убогая!
Старуха часто-часто заморгала, пытаясь сообразить, чем не угодила.
— Не спеши гнать, турэ! Коль слушаешь меня без веры, ворожба моя не подтвердится. Старания мои пропадут зря…
— Знаю, какие у тебя старания. Я тебя насквозь вижу. На, получи свой заработок и убирайся!
Шакман сдернул один из висевших на кирэгэ платков и кинул ворожейке. Старуха живо скомкала распластавшийся на ее коленях платок, сунула в суму, подобрала камешки и, подобру-поздорову, заспешила к выходу.
— Надо бы ворожбу повторить, турэкей, — сказала она уже от двери. — Чтобы всю правду узнать, надо камушки кинуть три раза.
— Хватит и одного раза!
Когда ворожейка ушла, Шакман почувствовал, что на сердце у него полегчало. Врет старая карга напропалую, а все же приободрила, словно добрую весть сообщила. На какое-то время душевная тревога унялась. Ведь часто так бывает: хоть и нет оснований верить тому, что выдумывают тебе в утешение, а настроение улучшается.