Десятник, не глядя, кинул обглоданный мосол за спину, обтер жирные руки о голенища сапог и указательным пальцем поманил Шагалия к себе.
— Что, досталось? Ничего, это тебе урок впрок, — сказал он, как будто бы немного подобрев, и хитровато улыбнулся: — Иди, садись вон туда. Будешь сидеть на почетном месте, как раз напротив меня… Дайте ему какую-нибудь кость, пусть погрызет.
Шагалию было уже не до гордости, голова кружилась от голода. Он сел на указанное место, боязливо принял протянутую ему кость и тут же принялся грызть ее.
Подкрепившись и выпив оставшийся на дне ведра айран[50], Шагали прикорнул было под кустом, но возможности отдохнуть ему не дали. Тот же чернобородый ткнул его носком сапога в бок.
— Вставай, не к теще в гости приехал! Пошли!..
Оказывается, надо было перетаскать к толстому осокорю оснастку выделенной десятке юрты. Перетаскали, связали кирэгэ, обтянули войлоком. В юрту первым вошел десятник, постукал рукоятью плетки по решеткам, потыкал в войлок и указал, где кому расположиться. Место Шагалию, разумеется, досталось у самого входа.
Вечером воины, едва ткнувшись головами в седла, погрузились в сон — кто захрапел, кто сладко посапывал, кто посвистывал носом. Один Шагали, несмотря на безмерную усталость, долго не мог заснуть. Мысли, беспокойные, горестные мысли бередили душу, точили молодое сердце, и ныло оно, болело, не давало забыться.
Да и как было сердцу не болеть! Шутка ли — столько бед навалилось на парня! Отправившись искать нежданно-негаданно пропавшую жену, он уже обрадовался было: вот-вот встретится с нею, цель близка — но и жену не нашел, и любимого коня, которого еще жеребенком выбрал и вырастил, Гнедого своего потерял. Мало этого, так верные товарищи, делившие с ним трудности долгого пути, не дождались его у ханского дворца, исчезли куда-то. Ну и самое страшное — сам угодил в сбродное, разбойничье войско Сафа-Гирея. Эх, судьба немилостивая! Только-только ступил человек на порог зрелости, а уже полную меру лиха ему преподнесла!
И думать не думал Шагали, отправляясь на поиски, что выпадут на его долю такие приключения. Мужская честь побудила его начать этот путь. Казалось ему: быстро нападет на след, найдет Минлибику и примчится с ней в родное становище. Но в ту минуту, когда он вскочил в седло, вставил ноги в стремена и тронул пятками бока Гнедого, судьба, видно, распорядилась испытать его дорожной маетой. Чем трудней становилось испытание, тем сильней разгоралось его юношеское чувство, и гнали его вперед уже тоска по Минлибике и острая жалость к ней.
Ни в палящий зной, ни холодной, доводящей до дрожи ночью не терял он терпения. Не поддавался унынию, когда томила жажда, когда не удавалось добыть пищу и желудок сводило судорогой от голода. Стремление достичь цели толкало его все вперед и вперед. Немало тягот он перенес и в унизительное положение попадал, но перед тем, что пережил среди этих полудиких вояк, все предыдущее померкло. С такой грубостью по отношению к себе, с таким унижением человека он столкнулся впервые. Шагали теперь не был уверен, что выдержит позорное помыкание им. Одно из двух: либо он сам кому-нибудь голову проломит, либо его изомнут, истопчут. Впрочем, был еще выход: попытаться бежать. Но это не так-то просто. Ночью из войскового стана его не выпустят, днем будут следить за ним двадцать глаз. Если даже удастся вырваться отсюда, настигнет погоня или перехватит где-нибудь ханская стража. Нет, ви дно, не под счастливой звездой родился любимый сын предводителя племени Тамьян! Его звезда, звезда Сэрэтэн, оказалась жестокой…
Довольно долго горевал Шагали на своей войлочной подстилке у входа в юрту, но все же одолела его дрема. И привиделось ему бесчисленное множество перемигивающихся звезд. Звезды померцали и погасли, затем снова вспыхнули, в их неясном свете появился паромщик и, дернув ворот рубахи, показал выжженное на груди изображение полумесяца. Внезапно паромщик исчез, а на его месте возник толстомясый десятник. «Он из Галича, — завопил десятник. — Мы город спалили, а его с женой и дочерью доставили хану. Он из Галича!..»
В бреду Шагали закричал. Кто-то, выругавшись, лягнул его. Шагали поднялся и вышел из душной юрты. На свежем воздухе у него закружилась голова. Он примостился под старым осокорем и мысленно сам себе приказал: «Бежать! Вернуться на родную землю! Вырваться отсюда!»
50
Айран — разбавленное водой кислое молоко (катык), употребляется как прохладительный напиток.