30
Так же, как проявленная в битвах доблесть, не забывается самопожертвование во имя справедливости, тем более, если человека казнят за правое дело на глазах его соплеменников. Казненный обретает славу не только героя, но и мученика. Далеко разносится эта слава, равнозначная бессмертию.
Быстро распространилась по башкирским землям слава Биктимира. Рассказы о нем передавались из уст в уста, волновали до слез чистосердечных, отзывчивых слушателей и, свиваясь в нить поучительного сказания, наматывались на драгоценный клубок народной памяти.
Этими рассказами порождались и меткие, как стрелы, речения, оперенные звонкими созвучиями. Кем-то было сказано и на века запомнилось: казнящий ждет чести, казнимый — мести; казнящий мнит: «Будет всем урок», казнимый стонет: «Придет и твой срок…»
Сколько бы ни старался каратель, не дано ему доказать свою правоту. Сочувствие народа, согнанного к месту казни для устрашения, всегда на стороне страдальца.
Кровавое зрелище, устроенное баскаком Салкеем в становище ирехтынцев, не стало тем уроком, на который он рассчитывал. Очевидцы истязания и слушатели очевидцев, а затем и слушатели пересказчиков услышанного испытывали одни и те же чувства: сострадание к мученику и ненависть к мучителю. Возмездие сжимало кулаки.
Разлилась по кочевьям печаль. Дети испуганно примолкли, строгие старушки пугали шалунов именем баскака. Женщины, встречаясь у родника или речки, непременно заводили разговор о Биктимире, вздыхали и утирали слезы. Мужчины при упоминании о нем отводили глаза друг от друга. Певцы изливали свою горесть под гневный звон домры. Полетел по становищам кубаир[55] безвестного сэсэна:
Бежало неудержимо время, но память о кара-табынце, принявшем мученическую смерть, не меркла. Глубоко укоренилась в душе народа его слава, превратившись в достояние, передаваемое не только от человека к человеку, но и от века веку. С годами повымерли свидетели пытки, в долине Ика вступило в пору зрелости новое поколение ее обитателей, но и оно знало подробности кровавого события — по сказанию, завещанному живым ушедшими из жизни.
Тем не менее баскак Салкей извлек из этого события кое-какие выгоды для себя, тоже обрел славу, хотя и недобрую. Некоторое время пожил он вольготно, на широкую ногу, ибо на башкирских землях, подвластных Казани, народ притих, строптивцев вроде бы поубавилось. Баскак крепко прижал ирехтынцев, а уж из кара-табынцев едва душу не вытряс. Покогтил он также соседние племена Кайпан и Танып. Пришлось поизвиваться перед ним и Шакману.
Уже в день расправы с Биктимиром на поминках по Асылгуже-тархану баскак, маслено улыбаясь, кинул главе тамьянцев:
— Шила в мешке, Шакман-турэ, не утаить. Рано или поздно оно высовывается наружу…
Шакмана бросило в жар. Стараясь придать голосу не свойственное ему подобострастие и тем самым выказать ханскому посланцу — чтоб его разнесло! — глубочайшее почтение, Шакман проговорил:
— Не понял я, досточтимый баскак, что ты хочешь этим сказать.
Лицо баскака стало еще масленей. Ох, эта улыбочка! Свихнуться можно от нее! Сколько в ней самодовольства и чего-то невысказанного!..
— Я хочу сказать — очень искренне стегал ты этого головореза. От души, говорю, помахал плеткой. Похоже, велика была твоя злость. Уж не нанес ли он, собачий сын, какого-нибудь урона тебе?..
Салкей забавлялся. Салкей играл с Шакманом, как сытый кот с мышью. Баскаковы угодники понимающе подмигивали друг другу, иной толкал соседа локтем в бок — мол, смотри, смотри, как Шакман ерзает.
— Урон, нанесенный великому хану, печалит и меня, — выдавил из себя Шакман, лихорадочно соображая, насколько баскак осведомлен в истинном положении дел. Ну, от того, что беглый кара-табынец жил в тамьянском лесу, не отвертеться. Но это не самое страшное. На этот случай готова отговорка: знать не знал и ведать не ведал, кто он такой. Не раскрылось бы главное — прямое покровительство убийце Суртмака… Нет, не должно раскрыться. Биктимир молчит. А вдруг заговорит? Вдруг сумеют вырвать у него признания? Надо уносить отсюда ноги, пока голова цела…