Это была не обычная перекочевка, а поспешное бегство. Не останавливались, чтобы покормить скот на сочных лугах или поохотиться в местах, — богатых дичью и зверем. Двигались с раннего утра до позднего вечера. Лишь тогда, когда лошади совсем выбивались из сил и люди валились с ног, Исянгул делал остановку на день-другой.
Миновали владения племен Кайпан и Танып, обогнули кочевья гайнинцев с юга, проведав, что как раз там шастает баскак. Переправились через более или менее известные речки Буй, Атар, Туй. Оставили позади многочисленные броды через речки безвестные.
Шли теперь кара-табынцы по землям незнакомых им мелких племен и родов, носивших названия Хызгы, Турсак, Куакан, Айли… Встречали их опасливо, но узнав, что нет у пришельцев злых намерений, что не воевать и грабить люди идут, а гонит их нужда, настраивались сочувственно, оказывали по возможности помощь, провожали дальше добросердечно.
Одолел обессилевший род несколько горных перевалов, отмечая свой путь могилами отмучившихся, и когда наступил месяц караса, означающий черную осень, когда подули в лицо холодные зауральские ветры, остановился в долине реки Миасс.
Идти дальше стало невмочь. Много людей потерял род, перетерпев тысячи дорожных мытарств, от скота же вовсе мало что осталось. Те, кому довелось напиться воды из Миасса, вынуждены были приткнуться к подножью безымянной горы. Волоча свой ледяной меч, надвигалась на них зима. Можно было надеяться, что остатки скота кое-как протебенюют до весны и дадут приплод, а людям как перезимовать? Человеку нужен кров, нужно мало-мальски теплое гнездо…
Принялись спешно сооружать земляные избушки, нарезая дерн на склоне горы. На две, три, даже четыре семьи предназначалась каждая избушка. О каких-либо удобствах не приходилось думать — лишь бы пережить зиму. А зима, судя уже по осени, предстояла ужасающе трудная, и сжимала сердца кара-табынцев тревога.
В один из этих тревожных дней подростки, отправленные в лес заготавливать дрова, принесли весть, которая дохнула на озябшие души теплом надежды. Оказалось, по соседству, по ту сторону горы, обитают люди, и не какие-нибудь, а называющие себя табынцами.
Исянгул-турэ с приближенными тут же отправился завязывать знакомство. Приняли их радушно. Исянгул, возбужденно поблескивая глазами, давно не видевшими столь приятного собрания, наелся до отвала, чего тоже давно не было, напился кумысу, наговорился досыта. Вернулся к своим в сопровождении главы и нескольких почтенных акхакалов гостеприимного рода.
— Вот все мое богатство, — указал он на изнуренных сородичей. — И род, и скот — все тут…
— Печально, — проговорил глава соседей. — Печально, братья, видеть некогда гордых кара-табынцев в таком состоянии. Что ж, присоединяйтесь к нам. Будем вместе век вековать. Как-никак, один у нас корень, табынский.
И тут Исянгул-турэ объявил, что слагает с себя обязанности главы рода.
— Вот, сородичи, не совсем, оказывается, обделены мы счастьем, — сказал он. — Набрели мы на братьев своих, барын-табынцев. Земля, на которой мы остановились, принадлежит им. Что нам остается делать? Присоединиться к ним, признав их старшими…
Кара-табынцы безмолвствовали, не зная, радоваться им или печалиться в связи с таким поворотом в их судьбе.
— Вам самим ведомо, почтенные, две головы в одной шапке не уместить, — продолжал Исянгул. — Поэтому отныне считайте главу барын-табынцев своим турэ. Одно у нас священное древо — древо племени, тамга одна, клич один, пусть и турэ будет один…
В глазах Исянгула блеснули слезы. Нелегко все же по доброй воле уступать власть другому. Исянгул отвернулся, вытер подолом еляна еле-, зы, а заодно и захлюпавший нос. Осипшим голосом он закончил:
— Еще предками нашими было сказано: разъединенный народ слабеет, объединенный — все одолеет. Пройдет зима, придет весна, а за весной — благодатное лето. И вместе мы вновь обретем силу. Восславим же единство и наши святыни!
Вскинулись вверх усталые руки, и не так энергично, как бывало, но все более воодушевляясь, кара-табынцы прокричали:
— Древу священному — слава!
— Птице священной[57] — слава!
— Кличу священному — слава!
— Солнцу и луне — слава!
— Земле и воде, месту, куда ступили, — слава!
Так кара-табынцы присоединились к соплеменникам, когда-то, много лет назад, отставшим от племени Табын за Уралом.
Зажиточный род, давно освоившийся в долине Миасса, со временем полностью поглотил пришельцев. Все обитатели долины стали называть себя барынцами, а если не лень — барын-табынцами. Лишь в неторопливых разговорах старики, знавшие свою родословную, склонны были отметить: «Мы — кара-барын-табынцы».
57
Многие башкирские племена поклонялись журавлю. Согласно легендам, журавли помогли их предкам одержать победу в битве, испугав своим криком врагов-чужеземцев.