Страшен, невыразимо страшен пожар для обитателей леса. Можно себе представить, что творилось в нем. Все живое — зверье, птицы, насекомые — обезумев перед лицом смерти, заметалось в поисках спасения.
Гул, треск, вой…
Чувствовавшие себя главными хозяевами леса медведи в ужасе кидались из стороны в сторону. Неопытные медвежата, закружившись в дыму, угодили в конце концов в огонь, сгорели. Матерые звери напролом через груды сушняка кинулись прочь от гибели, ушли на север, в сторону Сулмана. Волки выбрались в открытое поле и, обернувшись к лесу, пораженные жутким зрелищем, завыли, по своему обыкновению, тоскливо, надсадно. Лисицы, которым приписывается необыкновенная хитрость, растерялись, не обошлось среди них без жертв. Гибли зайцы. Белки, уходя от пожара по верхушкам деревьев, оказались на краю леса, и ничего другого им не оставалось, как спуститься на землю, где их ожидала смерть. Извивались в огне змеи и ящерицы. С треском лопались поджаренные муравьи, превращались в пепел муравейники. Только птицы, лишившиеся гнезд, могли улететь, да и то не все: неокрепшие птенцы, ошалев от дыма, падали на жаркие угли…
Беспокойство в племени достигло крайних пределов. Люди бестолково суетились, забыв о хозяйстве, потеряв сон. Растерянные акхакалы обратились к Шакману:
— Что делать, турэ? Горим ведь…
— Горим, — подтвердил Шакман и снова вспомнился ему крик Минзили. — Да, горим…
— Нет, турэ, средств против такого огня.
— А может, знахари, заклинатели найдут средства? В другое время куда как бойки!
— Пробовали. Все перепробовали. Не помогают ни заклинания, ни жертвоприношения старым богам. Остается надеяться на аллаха.
— Так за чем дело стало? Где мулла? Давайте помолимся все вместе!
Не очень-то верил Шакман-турэ в силу молитв Апкадира, но как-то надо было успокоить народ, подбодрить. Послал порученца за муллой. Тот вернулся с известием:
— Нет его дома. Уехал.
— Как уехал? Куда?
— Совсем, говорят, уехал. В другие края…
Глава племени едва не лишился дара речи.
Ну, мулла! Ну, додумался! Надо же лютым врагом племени быть, чтобы покинуть его в столь тревожные дни, бросить людей в беде!
— А жена… жена его где?
— Тоже уехала.
И опять прозвучал в ушах Шакмана голос Минзили. Теперь слышалась в нем издевка.
— Гадюка! — выдохнул Шакман. — И стадо угнали?
— Да разве ж оставит мулла свой скот!
Шакман затрясся в гневе. Догнать Апкадира! Вернуть! Высечь при всем народе!..
— В какую сторону он уехал?
— Не знаю, турэ, Ночью уехал, говорят.
Кто-то предположил:
— В ту, наверно, сторону, куда поворачивался лицом, когда молился. На киблу[58].
— Да-да, — подтвердил кто-то еще. — Один из его пастухов сказал своим, что погонит скот к Шунгуту. Обещал вернуться с пути, коль мулла начнет сильно досаждать.
Шакман-турэ в погоню за муллой не кинулся и других не послал. Постоял, сжав кулаки, подумал, махнул рукой и направился к горе Акташ. Решил еще раз взойти на ее вершину. Подобрал по пути камень. Гладкий такой, обточенный водой камень с куриное яйцо. Положил в карман. Чтоб каждый раз, когда сунет руку в карман, вспоминалось предательство Апкадира. Чтоб однажды при встрече с подлым муллой пробить ему череп этим камнем. Придет, придет такой день!..
Поднявшись на вершину, Шакман обратил лицо к небу.
— Скажи, Тенгри, как мне быть? Увести племя?
Предводитель древних богов не дал ответа.
— Если увести, то куда?
Тенгри не отвечал. Шакман рассерженно повторил вопрос:
— Куда повести мой народ?
Верховный бог молчал, зато со скалы, высившейся рядом, вдруг послышался клекот орла-беркута. Шакман истолковал крик могучей птицы по-своему: «Видно, осуждает меня. Не велит уходить от могил предков, с родной земли. А придется…»
На глазах главы тамьянцев выступили слезы. Беркут, словно не желая смотреть на плачущего мужчину, еще раз проклекотал и взлетел со скалы. «Осуждает, — думал Шакман. — Спрашивает, наверно: неужто не жаль?..»
Еще как жаль! Нелегко бросать обжитое место. Ох, нелегко!
Худо-бедно, а за годы, прожитые тут, кое-что построили. Дома сосновые начали ставить. Есть хозяйственные постройки. Они останутся. Кузница останется. Каменное хранилище. Хоть Салкей и выгреб из него все, а жаль хранилища. Самое главное — земля, завещанная дедами-прадедами, останется. Землю с собой не унесешь. Река останется. Лес… Впрочем, леса уже не будет. При жизни нынешнего поколения не будет. Горит лес. Скоро весь превратится в пепел. А без него какая жизнь.