Старика, подхватив под мышки, унесли к зеленеющим неподалеку кустам калины, в тенек. Буранша, отправившийся искать сухой стебель курая, к этому времени еще не возвратился, другие кураисты на приглашение выйти на круг не отозвались. Чтобы не томить гостя, глава племени велел начать состязание певцов.
Гость же с нетерпением ждал, когда начнется куреш — борьба на поясах, которая позволила бы отобрать сильных и ловких егетов. Ни кураисты, ни певцы баскака не интересовали, лишь ради приличия делал он вид, что слушает их с удовольствием, порой даже восклицал: «Хай, афарин![63]» Впрочем, не столько о приличии он заботился, сколько опасался обозлить народ пренебрежением к его любимцам, — это помешало бы осуществить задуманное.
У первого певца, молодого мужчины, голос был сильный, приятный, но спел он без охоты и особого старания, торопясь вернуться на свое место, откуда его вытащили почти силком. Следующий певец, напротив, старался блеснуть красивыми переливами голоса, долго тянул звук, не переводя дыхания, тем не менее большого впечатления на слушателей не произвел, пел надсадно, через силу, а хороший певец поет легко, как птица. Да и песню он выбрал слишком уж грустную:
Как началось, так и повелось: и в следующих песнях звучала жалоба на жизнь, на судьбу, и сжимала сердца тоска о чем-то невыразимом — то ли утраченном, то ли еще не обретенном.
Все же и в грустных песнях была своя прелесть, своя возвышающая душу красота. В свете этой красоты яснее обозначались жестокость и убожество нынешней жизни, рождалась смутная мысль о другом, прекрасном, мире. Что это за мир — такой ли, каким он был, судя по преданиям, в золотые времена, выпавшие на долю дедов-прадедов, или такой, каким предстает в сказках и мечтаниях о будущем, — никто из пришедших на неожиданный праздник не смог бы сказать.
Начатое без желания состязание постепенно увлекло и любителей спеть, и народ, все вошли во вкус и попросту забыли, в чье удовольствие это дело было затеяно. Уже азартно, в горячих спорах решали, кто заслужил славу победителя.
Вслед за певцами вышел на круг сказитель — иртэксы, называемый также и сэсэном. Иртэксы был пожилой человек в порыжевшем от долгой носки и залатанном в нескольких местах чекмене. Он сел на чурбак, извлек, распахнув чекмень, оберегаемую у груди домру, ударил по струнам, и после небольшого вступительного наигрыша зазвучало высоко ценимое на берегах Асылыкуля сказание о любви батыра Заятуляка к созданной из лучей Хыухылу — дочери подводного падишаха. Сказитель не просто пересказывал поэтическую историю, а напевал ее, и ни на миг не прерывался звон его домры.
Хотя содержание сказания было хорошо известно здешнему народу, майдан затаил дыхание. Сказителя слушали, стараясь не упустить ни слова. Только баскак Ядкар нетерпеливо поерзывал, сидя на подушке, кинутой на кошму.
…Влюбленный Заятуляк, последовав за красавицей в подводное царство, на дно Асылыкуля, затосковал о родной земле, о горе Балкан, на склоне которой щипал траву его крылатый конь — тулпар и сам он устраивался на ночлег.
И сказал подводный падишах, ставший его тестем: «К утру Балкантау будет перед твоей юртой».
И приказал падишах джинам перенести за ночь гору Балкан и поставить против белой юрты сына земли. Но джины, не найдя горы Балкан, оковали стальными обручами другую гору и притащили ее. Не развеяла она тоску батыра.
говорит Заятуляк, тоскуя пуще прежнего.
Звенит домра, нанизывает иртэксы слова сказания на нить напева. И заново переживают люди тоску Заятуляка, сердца их щемит любовь к родной земле. Пусть подлинный Балкантау, — он тут, неподалеку, — не так уж и высок, но воистину выше всех гор на свете та гора, на которую смотришь любящим взором.