— Я бы первым за глотку его взял! Оторвал бы голову и собакам кинул!
— Все равно я когда-нибудь доберусь до него, вот увидишь! — пообещал Ташбай. — Сколько слез из-за этого злыдня люди пролили!
Они помолчали. Даже упоминание имени баскака подействовало на них угнетающе.
— Придется, браток, пока потерпеть, — заключил Аккусюк. — Ничего другого, как ждать, нам не остается.
— Куда денешься! Такая уж у нас доля — жить, стиснув зубы, — вздохнул Ташбай. — Лбом камень не расшибешь.
Примирившись покуда с судьбой, они продолжали службу во дворце. И вдруг — сногсшибательная новость: троном завладел Ядкар.
Какой Ядкар? Уж не тот ли, не баскак ли подлый? Выяснилось — он самый.
Аккусюк с Ташбаем не в состоянии были говорить об этом спокойно: глаза горят, кулаки сжаты.
— Слышал? Баскак Ядкар тут объявился!
— Мало что объявился — ханом стал!
— Снесу я ему голову вот этой секирой!
— Легко сказать, да не подступиться к нему — кругом своих людей расставил.
— Ты уже пробовал, что ли, подступиться?
— Пробовать не пробовал, но прикинул… Он же, гад, жизнь мне сломал. Сам человека убил, а на меня свалил!
— А разве с нами не то же сделал?
— Нет, все-таки раскрою я ему башку! Повесят так повесят, а отомщу!..
На этот раз более хладнокровным оказался Ташбай, он принялся успокаивать товарища:
— Не горячись, брат, не горячись! А то до его головы не доберешься, а свою сложишь. Должен выпасть удобный случай, чтоб сразу и смыться в родные края можно было, понимаешь?
— Мне все равно, — отмахнулся Аккусюк. Родни у меня нет, приткнуться негде.
— Найдется, где приткнуться, не беспокойся! Отправимся вместе в долину Кугидели. Оженим тебя там. Только бы вырваться из рук Кужака!
— Как бы, знаешь, не угодить до этого в руки Ядкара. Тогда, считай, кончились для нас светлые денечки. Потому и надо поскорей спровадить его в преисподнюю, давно его там ждут!..
Томила Ташбая с Аккусюком жажда мести, но не дано было утолить ее. Обострялись в Казани столкновения разнородных сил и интересов, волновалось житейское море, и одна из волн вышибла наших егетов из дворца, положила конец их сравнительно благополучному существованию.
21
Расставшись с Шагалием у ворот Аталык, Шарифулла направился в ту часть города, где обитал мастеровой народ — плотники, кузнецы, каменщики, чеканщики по серебру, сапожники, портные, шапочники. Но к кому бы он ни обратился, смотрели на него не то чтобы недоверчиво, а скорей с некоторым недоумением. Каждый раз он начинал разговор с одного и того же вопроса:
— Не знаешь ли, уважаемый, человека по имени Газизулла?
— Что за Газизулла?
— Мастеровой он, вроде вас. Плотник. Где-то тут должен жить, коль не уехал в родные края.
— И-и, милок, мало ли на свете сынов адамовых с таким именем! Каждому свое чадо дорого, вот и нарекает Газизом[19]… — принимался рассуждать иной, но ничего о старшем брате Шарифуллы сказать не мог.
Кое-кто спешил отмахнуться:
— Иди, иди своей дорогой! Нет тут такого.
Один пожилой кузнец навел на след — вспомнил:
— Его и еще несколько человек взяли на работы при ханском дворце.
— Когда?
— Давно уж, не могу даже сказать, сколько лет прошло.
Шарифулла прикинул: с тех пор, как он поступил на службу в войско Сафа-Гирей-хана, тоже немало воды утекло, значит, брата могли взять на дворцовые работы. Может, он, разжившись деньгами на покупку лошади, уже отправился домой, в долину Шунгыта. Повезло, выходит, ему, в хорошее, прибыльное место попал, не мытарился, как братишка, невесть где, в чужой стране.
А может, он еще тут? Шарифулла предпринял попытку проникнуть к мастеровым, работавшим в кремле, — не удалось. Обескураженный неудачей, пошел на базар, потолкался в ряду ремесленников, занятых изготовлением всякой необходимой в обиходе мелочевки прямо на глазах покупателей. Заговорил со стариком, добрым с виду и словоохотливым, рассказал о своей заботе.
— Человеку, угодившему на ханскую службу, уже не вырваться оттуда, пока не умрет или не одряхлеет, — сказал старик. — Проще, конечно, коль умрет. Предадут земле, и все тут. Ну, а того, кто ослаб, выкинут за ворота, и такому бедняге не позавидуешь.
— Брат мой был еще крепок, не должен бы так скоро сдать…
— Э, туган, могучие, как львы, мужчины — и те на ханской службе скрючиваются. Кем он был-то, брат твой? Каким ремеслом владел?
— Плотничал он, дома и всякие другие строения ставил, даже мечеть построил.