— Ты, как сокол средь птиц, как тулпар[28] средь коней, выделялся отвагой и силой своей…
— Эй! Эй! Эй-й!.. Посмотри на нас, посмотри!..
— Ты в битвах твердой рукой разил тех, кто бедами нам грозил…
— Безутешна моя любовь: мы ведь были с тобой словно око и бровь…
— Эй! Эй! Эй-й!..
Должно быть, причитания женщин проняли всех собравшихся у могилы, мужчины горестно вздыхали. Печальные слова плакальщиц взволновали и Шагалия, у него на глазах навернулась влага, он шмыгнул носом, отвернулся от сгрудившихся рядом акхакалов, чтобы скрыть от них проявление слабости, сморгнул слезы и вдруг увидел своих жен.
Марья с Айбикой стояли, прижавшись друг к дружке. У Шагалия в сердце потеплело, он, кажется, даже чуть улыбнулся. То, что жены-соперницы стоят на виду у всех будто две подружки, безмерно обрадовало его. «Айбике, наверно, доводилось видеть такие похороны, а для Марьи это — необычное и интересное зрелище, — подумал он. — Но странно: Марья безмолвно плачет, а у Айбики глаза сухие, она погружена в свои мысли».
Он не удивился бы, если б было наоборот.
Вообще-то Шагали посоветовал им обеим во время похорон посидеть дома. Решил, имея в виду жертвоприношение у могилы: на Марью оно может произвести тяжелое впечатление, потому что она впервые столкнется с чуждым ей обычаем, Айбика же слишком еще молода, неизвестно, как себя поведет.
Тем не менее, увидев их, он обрадовался. Вон ведь какие дружные, будто две горлинки… Помимо всего прочего присутствие Марьи с Айбикой на похоронах как бы придало ему самому больший вес, большую значительность, напомнило всему племени, что он — турэ, имеющий двух жен, — этим все сказано.
Шагали на некоторое время отвлекся от жен, а когда снова взглянул на них, обнаружил справа от Айбики Юмагула — сына своего старшего брата, то есть племянника своего, и почувствовал укол ревности.
Он отвел взгляд к отцовской могиле, попытался сосредоточиться на похоронах, но мысль о том, что Юмагул пристроился рядышком с Айбикой, не давала покоя. «Ишь ты какой! — ругнул он про себя Юмагула. — Нечего к ней липнуть, енгэ она твоя, енгэ!»
Впрочем, как раз в этом-то и заключалась опасность. Как раз между молоденькими енгэ и такими вот племянниками и случается баловство. Не зря поговорка утверждает, что один глаз молодой жены косит на мужнина племянника, другой — на заезжего странника. Конечно, всякое может случиться, когда девушку отдают замуж за старика, но Шагали ведь еще не стар. И все же…
Шагали, чтобы отделаться от встревоживших его мыслей, заставил себя думать о Марье и в самом деле немного успокоился.
А потом ему вдруг вспомнилась тайна, открытая отцом перед смертью. Пусть даже Юмагул умышленно встал рядом с Айбикой — ну и что? Это же сущий пустяк, пылинка в сравнении с великим грехом, взятым на душу отцом, подумал Шагали. Шутка ли — убить человека просто из зависти! Да, из зависти, хотя отец пытался уверить — прежде всего, может быть, самого себя — в том, что подослал отравительницу к Асылгуже-тархану в интересах племени.
Было бы, наверное, лучше, если б Шакман-турэ унес тайну в могилу, ничего не сказав сыну. Тогда Шагали сохранил бы прежнее высокое мнение о нем. Но Шакман своим неожиданным признанием это мнение опроверг, породил в душе Шаталин мучительную раздвоенность. Только подумает Шагали о какой-либо хорошей черте отца — тут же вспоминается тайна, сводящая все его достоинства на нет, и возникает тягостное чувство, на светлый, созданный еще детским воображением образ самого близкого человека накладывается тень злодея.
И во время похорон эта проклятая тень маячила перед его мысленным взором. Шагали старался не думать об отце дурно, припоминал его добрые дела и поступки, а под конец даже зажмурился в надежде, что так тень исчезнет. Нет, не исчезла. Напротив, она сгустилась, начала расти, расти и накрыла всю толпу, собравшуюся у могилы…
Шагали открыл глаза, когда погребальную яму уже начали засыпать. Один из акхакалов тронул его за локоть:
— Кинь, турэ, в отцовскую могилу лопату земли. Должен был по обычаю начать ты, но ты задумался…
Он молча взял протянутую кем-то лопату, принялся сталкивать в яму землю из высившейся рядом кучи. Комки сначала гулко барабанили по лубкам, которыми было защищено тело покойного, потом стали падать на мягкое — почти неслышно, и вот уже на месте, где, словно пасть, готовая поглотить кого угодно, зияла погребальная яма, возник могильный холм.
Участники похорон, расходясь, оглядывались на него кто опечаленно, переживая утрату, кто с естественным для живых суеверным страхом перед приютом мертвого.