— Твоя воля… Только не за себя страшусь, — всхлипнула она. — Тебя жалеючи говорю… Никеша, не надо, сожги их.
Выводков, вздохнув, пристально поглядел на девушку. Жить бы и жить им неразлучно до самого гроба! Да нет, не судьба.
Она переступила с ноги на ногу, робко приникла щекою к его груди и потом заглянула ему в глаза. Взгляд ее, обычно тихий, покорный, преисполнился тем готовым на любую жертву состраданием, которое свойственно разве только одним матерям.
— Отрекись! — взмолилась она. — Лучше меня брось, только отрекись от крыльев. Отрекись и иди куда хочешь… один… без меня…
Никита безнадежно покачал головой. «Легко молвить: «Иди»! А куда? Где укрыться от беды? Куда ни сунься — всюду наткнешься на вотчинников и приказных людей. Говорят, Москва привечает умельцев. А каких? — вот вопрос. На авось туда тоже не сунешься. Там небось тоже найдутся костры для святотатцев».
— Ну и пускай! — крикнул Никита. — А не отрекусь! Сказал — и все тут. Довольно!..
Фима выпрямилась, высоко подняла голову.
— Не пущу… Где ты, там и я. Жить будем вместе и помирать вместе! В этом я даю тебе нерушимую клятву.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
СКОМОРОХ
К концу второго года работ новые палаты были почти готовы. В Петров день Тукаев пришел в сопровождении дворецкого полюбоваться стройкой. Староста повел его по винтовой лестнице на кровлю. Боярин остановился в восторженном изумлении перед шатрами[8]. Причудливая резьба так и играла, так и переливалась, словно вся она состояла из непрестанно перемежавшихся многоцветных струек. А шатры были до того легкими, что боярин невольно воскликнул:
— Летят!.. Садись — лети!
От этих слов Никита почувствовал внезапно горячую сухость в горле.
— В землю зачем? — прищурил боярин желтые узенькие глаза. — Уставился зачем? — И, как показалось Никите, весьма двусмысленно ухмыльнулся: — Хорошо бы… ге-ге-ге-ге… крылышки сюда мельничные. А?..
Он потер указательным пальцем жирный нос и лукавым шепотком спросил, готово ли мельничное крыло.
Выводков оцепенел.
— Молчишь?.. Захворал никак? Показывай дальше.
Большие окна и высокие потолки немного смутили боярина: это было слишком просторно для глаза, сызмальства привыкшего к сводчатым полутемным клетушкам. Но едва он ступил на огороженное балясами гульбище[9], как снова не мог удержаться от восторга.
— Чудо! Ей-ей, чудо!..
Вблизи по широкому полевому приволью, точно по морю, перекатывались мягкие волны спеющей ржи. В них плескались, то ныряя, то взлетая на гребень, синие васильки. Над полем тут и там прозрачными облачками реяли голубиные стайки. В стороне, исполинскою сулеей с золотисто-зеленою расписною каймой по краям, дымился глубокий овраг.
— Мое, а не узнаю! Почему?.. А? Ну да. Да, да. Туман — пар… А сосна, где сосна?
У Никиты заломило в висках. Он заметно изменился в лице. «Узнал! Проведал, пес жирный!»
— Ты чего? Снова хворь?
— Ничего, благодетель… — пробормотал Никита. — Малость будто грудь ломит…
Тукаев ткнул его пальцем в подбородок и уставился в глаза.
— Сосенка-то, а? Памятна? Ну, ну, ну! Прямо гляди… Чего уж, молодость. Сам такой был… Чмок-чмок — и… ге-ге-ге-ге!
«Фу-у, гора с плеч! Слава богу. Вот он о чем! — сообразил, облегченно вздохнув, Никита. — Думает, что я бегаю в овраг для встреч с Фимой… Ну и пусть так думает».
Тукаев провел кончиком языка по нижней губе, зевнул и переменил разговор.
— Кубки. Не забудь. К завтрему, — приказал он. — Изузорить их. Чтобы ахнули гости… Чтобы слюнки глотали. Умеешь так-то? У меня будешь доделывать. В хороминах у меня.
— Ублажу, благодетель.
— То-то… Ступай!
Издалека внезапно донесся неясный шум. И в ту же минуту на улицу высыпала вся деревня.
— Скоморохи! Скоморохи пришли!
Вскоре началось комедийное действо. Взвыли сурны[10], дудки, сопелки, заблеяли овцы, замычали коровы, завыли волки, залилась оглушительным лаем гончая свора. Это ряженые лицедеи бесновались уже вокруг черной с белой каймой домовины[11].
Вдруг домовина задвигалась и перевернулась вверх дном.
— Кто, предерзкий, посмел мой сон потревожить?! — раздалось чье-то злое рычание. — Ниц! Изничтожу всех! Прахом развею!
Скоморохи в притворном ужасе рассыпались во все стороны и пали, уткнувшись лицами в пыль. Крышка домовины заколебалась и приоткрылась. Из-под нее высунулся колпак, затем показалась разъяренная звериная морда с тремя парами рогов вместо ушей. На скулах и срезанном подбородке торчали реденькие клочья мочальной бороды.