— На молитву! Шапки долой!
Сняли фуражки, перекрестились три раза…
— На-а-кройсь!
Потом ещё две-три обычных, но необычно отозвавшихся у всех в сердцах команды, и люди пошли во взводной колонне из укрепления в поле.
Все старались идти отнюдь не так, как их учили ходить в мирное время, звонко отбивая шаг, а как можно легче и неслышней ступая, но часовые, лежавшие в секрете впереди неприятельских ложементов, заметили тёмную движущуюся на них массу. Это были английские ложементы; можно было надеяться, что часовые там спят, однако вышло иначе. Один за другим раздались три гулких выстрела… Потом сигнальная ракета взвилась и рассыпалась красными огоньками в небе, за ней другая… И вот по всей линии противника началась оживлённая пальба.
Панфилов, который стоял с Гротгусом, выжидая, как пойдёт вылазка, сказал недовольно:
— Вот видите, как иногда бывает!.. Неудача! Завидели, проклятые… Не дали нашим и пятидесяти шагов отойти.
— И что же придётся им сделать в таком случае? — обеспокоился Гротгус.
— Что?.. Просто надобно отозвать их назад, чтобы не перебили напрасно, — вот и всё, что придётся сделать.
И Панфилов действительно послал к Бирюлёву вдогонку ординарца унтер-офицера, правда не с приказом, а только с разрешением вернуться.
Ординарец добежал запыхавшись. Бирюлёв остановил роту. Выслушал посланца адмирала. Понял, что от него теперь зависело, вести ли людей вперёд, или назад. И стало как-то неловко поворачивать их обратно, командовать «налево кругом». Однако он знал, конечно, и то, что многих из них стережёт уже там, впереди, смерть или увечье, поэтому он обратился вполголоса к передним:
— Назад или вперёд идти, братцы?
— Вперёд! — тут же ответил ему Кошка.
— Вот Кошка говорит, что лучше вперёд, а вы как?
— Ночью все кошки серые! — отозвался весело Елисеев, а кто-то дальше, из рядов пехоты, подхватил:
— Все мы — кошки!
И потом пошло по рядам, как общий выдох:
— Все — кошки!
— Ну, раз все — кошки, значит, вперёд! Так и передай его превосходительству, — обратился Бирюлёв к ординарцу.
Как раз в это время и снег пошёл гуще и пальба затихла, только трубили в рожки горнисты в траншеях да кричали часовые.
— Вперёд, ма-арш! — скомандовал Бирюлёв.
Идти нужно было в сторону — не к англичанам, а к французам, которые гораздо энергичнее англичан придвигались к четвёртому бастиону и вели к нему мины с явной целью его взорвать.
Рота Бирюлёва шла уверенно и с подъёмом, тем более что не было пока в ней никаких потерь, несмотря на пальбу.
Обогнули острый холмик, прозванный Сахарной головою; недалеко уж должны были, по расчётам бывалых в вылазках матросов, начаться французские ложементы на взгорье, однако оттрубили горнисты, откричали часовые, — настала какая-то подозрительная насторожившаяся тишина…
Но вот в тишине этой вдруг раздался резкий и громкий окрик:
— Qui vive?[10].
Задние взводы замедлили было шаг, но передние быстро шли вперёд за Бирюлёвым, подтянулись и задние.
— Qui vive?
Рота шла.
— Qui vive? — встревоженно громко.
— Russes![11] — крикнул Бирюлёв, и тут же вслед за этим:
— Ура-а!
И кинулись со штыками наперевес на ложементы.
7
Еnfants perdus, сидевшие в ложементах, успели дать только один залп, торопливый, нестройный, от которого упало только трое охотцев. Их проворно с рук на руки передали в тыл на носилки, присланные Панфиловым с бастиона.
Сквозь крутившийся снег было видно, как зуавы бежали, пригибаясь к земле, в траншеи.
Едва они добежали, оттуда поднялась пальба.
Нельзя было терять ни секунды. Бирюлёв только крикнул: «Рабочие, сюда!» — только махнул рукою на ложементы сапёрному унтер-офицеру, а сам, почему-то, непроизвольно стараясь не касаться на бегу земли каблуками, побежал руководить боем дальше, к траншее, куда, опередив его, подбегали уже матросы и солдаты.
Он думал именно этими словами: «руководить боем», хотя и знал уже по опыту, что, чуть только начнётся свалка в траншее, руководить ею никак нельзя.
А свалка в траншее уже началась: одиночные выстрелы, крики на двух языках, хрипы, стоны, лязг железа о железо, треск, гул — и через три-четыре минуты кто из зуавов не успел своевременно выбраться из траншеи и бежать выше, в другую такую же, был заколот.
Но зуавы были ловкие и крепкие люди и яростно защищали свою жизнь и свой окоп. Только трое захвачены были здесь в плен: один раненый офицер и два солдата. Зато одним из первых погиб так жаждавший боевых подвигов юноша с девичьими глазами — прапорщик Семенский. Некрупный телом и тонкий, он был буквально поднят на штыки и брошен на вал окопа. Волынцы вынесли было его на линию отбитых окопов, где старательно и споро перебрасывали с места на место почти белую от известковых камней гулкую землю рабочие, но он недолго лежал тут живым. Рабочие сняли с ложементов и оттащили к сторонке восемнадцать тел заколотых зуавов; девятнадцатым невдалеке от них лёг бывший прапорщик Семенский…