— То, что сделали с Доктором, несправедливо, — с горечью говорю я. — Он не был террористом. Он никому не причинил вреда. Почему убивают молодых людей вроде Доктора? Почему на восемнадцать лет сажают таких людей, как господин Мехрбан?
Отец похлопывает меня по спине. Я задаю вопросы не по адресу, но мне необходимо высказать то, что лежит на сердце.
— Я ненавижу ЦРУ. Они в ответе за смерть Доктора и всех молодых людей, казненных шахом. Знаешь почему, папа? Если ты научишь меня убивать и я кого-то убью, ты будешь так же, как и я, в ответе за мое преступление.
Я понимаю, что говорю напыщенно, но не могу остановиться.
— Почему Бог не может хоть что-то исправить? Почему нам так долго приходится ждать справедливости? Ты знаешь, почему Бог не наказывает за издевательства над невинными людьми — над евреями в Германии, или последователями пророка Маздака, или рабами в Риме? Знаешь, почему Он ничего не делает ради детей, каждый день умирающих в Палестине? Потому что Богу безразлично, папа.
Я закрываю глаза, опускаю голову, и боль изливается слезами. От плача становится легче. Отец обнимает меня за плечи, я прижимаюсь головой к его груди, как в детстве. Отец не говорит ни слова. Он понимает, что даже его мудрость не поможет моему горю.
Вечером следующего дня я сижу на том же месте и читаю стихи Хафиза. Вдруг с другой стороны стены меня зовет Зари.
— Я слышала, что ты говорил отцу вчера вечером.
Я порываюсь вскочить и заглянуть за стенку, но чувствую, что она не хочет, чтобы ее видели.
— Ты была на крыше? — спрашиваю я.
— На этой неделе я каждый вечер бываю на крыше, — признается она.
— Почему ты ничего не говорила?
— Не хотела мешать тебе читать.
— Что ты делала, сидя одна в темноте?
— Я была не одна. Ты тоже был здесь, наверху.
Сознание того, что она рядом, обдает меня горячей волной.
— Как ты себя чувствуешь?
— Все в порядке. Что ты читаешь?
— Хафиза.
— Помнишь, ты обещал принести книгу и погадать, да так и не принес.
— Помню, — говорю я.
После долгой паузы она произносит:
— Прочитаешь что-нибудь для меня?
— Ты загадала желание?
Она умолкает на несколько мгновений, а потом говорит:
— Готово.
Я открываю книгу наугад и принимаюсь читать.
Над нами веет легкий ночной ветерок, шурша страницами книги. Зари тихо вздыхает.
Я перестаю читать и вслушиваюсь в тишину, надеясь на отклик, но она молчит.
— Тебе понравилось? — спрашиваю я.
Она мурлычет что-то себе под нос. Потом говорит:
— Спасибо, что посадил розовый куст.
Я рад, что она знает. Мне безразлично, если даже все узнают, и, уж конечно, мне наплевать, если сегодня ночью у моей двери появятся агенты САВАК. Я надеюсь только, что они пошлют человека с рацией — тогда у боксерского братства будет повод мной гордиться.
— Теперь и навсегда красная роза станет символом нашего неповиновения, — говорю я, глядя в сторону переулка, где пролилась кровь Доктора.
— Хорошо, — шепчет она. — Будешь читать мне по вечерам?
— Да, — шепчу я.
— Каждый вечер?
— Каждый вечер.
Итак, каждый вечер мы с Зари сходимся на крыше. Я никогда ее не вижу. Она сидит со своей стороны, а я — со своей. Нас разделяют десять сантиметров кирпича, но я почти чувствую ее тепло. Я прижимаю ладони к стене, представляя себе, что касаюсь ее лица. Я слышу ее дыхание. Ахмед знает, что происходит, но держится в стороне. Мы покончили с Хафизом, и она попросила почитать «Рубайат» Омара Хайяма.
После прочтения небольшого сборника рубайи она спрашивает:
— Ты веришь в Бога?
— Не знаю, — отвечаю я.
— Не похоже, чтобы Хайям верил в Бога.
— Думаю, не верил.
— А ты веришь в судьбу? — спрашивает она.
— Верю.
— Значит, ты веришь в Бога. Просто сейчас ты на него сердит.
Ее понятливость поразительна.
— Зачем мне сердиться на Бога?