— Ну? — промолвил наконец флотоводец. — Кто ты? И почему находишься здесь?
— Ты не узнал меня?
— Не узнал, хотя память надёжно служит мне. Но ты говоришь как уроженец Аттики, а не дориец, как мне передавали.
— Я не просто из Аттики, я родом из Афин.
— Афинянин? Чтобы я не узнал афинянина? Постой. Твой голос знаком мне. Где я слышал его?
— В последний раз, — напомнил незнакомец, чуть возвысив голос, — мы говорили с тобой в Колоне. С тобой были Демарат и Гермипп.
Фемистокл отступил на три шага:
— Море отдаёт мертвецов. Ты Главкон, сын Конона…
— Конона, — подтвердил перебежчик, спокойно складывая руки на груди.
— Несчастный юнец! Какая гарпия, какой злой бог принёс тебя сюда? Что мешает мне отдать тебя морякам, чтобы они прибили тебя гвоздями к мачте!
— Ничто не мешает, напротив… — Голос Главкона сделался жёстким. — Но Афинам и Элладе завтра потребуются все их сыновья.
— Верным же ты был сыном своего города! Как тебе удалось уцелеть на море?
— Меня выбросило на берег Астипалеи.
— Где ты был с тех пор?
— В Сардах.
— Кто покровительствовал тебе?
— Мардоний!
— Неужели персы так скверно обошлись с тобой, что ты решил покинуть их?
— Они засыпали меня почестями и богатством. Ксеркс был милостив ко мне.
— И ты дошёл с его войском до Эллады? В компании других предателей… сыновей Гиппия и всех прочих?
Побагровев, Главкон смело встретил взгляд Фемистокла:
— Да… и всё же…
— Ах, и всё же… — саркастически заметил Фемистокл. — Я так и думал. Что ж, я могу назвать много причин твоего появления здесь… Ты хочешь предать нас персам, и Афина вложила извращённое мужество в твоё сердце. Тебе, конечно, известно, что прощение, объявленное нами изгнанникам, не распространяется на изменников.
— Знаю.
Фемистокл сел в кресло. Он находился в редком для себя состоянии и не знал, что говорить, что думать.
— Садись, Симонид, — приказал он, — а ты, бывший Алкмеонид, а ныне предатель, объясни мне, почему после всего случившегося я должен верить тебе?
— Я не прошу тебя верить. — Главкон застыл, словно изваяние. — Я не буду в обиде на тебя, если ты примешь любое решение, но тем не менее выслушай…
Взмахнув рукой, флотоводец велел говорить, и беженец начал свою повесть. Весь свой путь по морю от Фалерона Главкон готовил себя к этому испытанию, и отвага не оставила его. Немногословно и ясно он объяснил, как обошлась с ним судьба после Колона. Лишь когда Главкон упомянул о том, что был рядом с Леонидом, Фемистокл бросил на него острый взгляд:
— Повтори-ка. И не ошибись. Я отлично умею замечать ложь.
Главкон невозмутимо повторил свои слова.
— Какие доказательства ты можешь предъявить того, что был с царём Спарты?
— Никаких, кроме собственного слова. Имя моё слыха ли лишь коринфянин Эвбол и спартанцы. Но они мертвы.
— Гм! И ты рассчитываешь, что я поверю похвальбе изменника, за голову которого назначена награда?
— Ты сказал, что умеешь отличить ложь от правды.
Фемистокл поник головой и прикрыл лицо руками. Наконец, распрямившись, он поглядел на перебежчика:
— Ну, сын Конона, ты по-прежнему настаиваешь на своей невиновности? Ты готов повторить клятвы, которые приносил в Колоне?
— Да! Я не писал этого письма.
— Кто же это сделал тогда?
— Я сказал — злой бог. И ещё раз повторю это.
Фемистокл покачал головой.
— В наши дни боги пользуются человеческими руками, чтобы погубить человека. Ещё раз спрашиваю, кто написал это письмо?
— Афина знает это.
— К несчастью, великая богиня ничего не скажет нам! — выкрикнул богохульное утверждение наварх[41]. — Давай возвратимся к более лёгким вопросам. Это я написал его?
— Немыслимо.
— Значит, Демарат?
— Немыслимо, и всё же…
— Разве ты не понимаешь, мой милый изгнанник, — кротко проговорил Фемистокл, — что, пока ты не переложишь ответственность за это письмо на чужие плечи, я но смогу сказать, что верю тебе?
— Я не прошу об этом. Моя просьба иная. Позволишь ли ты мне послужить Элладе?
— Откуда я могу знать, что ты не посланный Мардонием лазутчик?
— Слишком много перебежчиков и доносчиков бегут сейчас к Ксерксу, чтобы мне нужно было совать свою голову в пасть гидры. И ты это знаешь.
Фемистокл приподнял бровь:
— Симонид, ты всё слышал. Что скажешь? — Последний вопрос был обращён к поэту.
— Что этот Главкон, какова бы ни была его вина год назад, сегодня достоин доверия.