Но тогда получается, что уже в октябре, через две-три недели после первой операции, Е. И. Чазов информировал шефа КГБ о безнадежном положении генсека.
Что должен был сделать шеф КГБ, получив такую информацию? Во-первых, немедленно довести ее до сведения членов Политбюро, в крайнем случае, до сведения К. У. Черненко. Во-вторых, поставить вопрос о необходимости проведения консилиума. Ведь речь шла о жизни главы государства. Между тем шеф КГБ не только предпочел сохранить полученную информацию в тайне от руководителей партии и государства, но и отверг возможность привлечения к решению вопроса о судьбе генсека других специалистов.
«Считайте, что этого разговора не было, – заключил он, – а письмо я уничтожу. И еще: ничего не говорите Андропову»[1798].
Если бы письмо на имя В. М. Чебрикова пришло в обычном порядке, он был обязан в течение месяца дать ответ его авторам и копию своего ответа оставить в архиве КГБ СССР.
Но, вероятнее всего, Ю. С. Плеханов передал это письмо В. М. Чебрикову из рук в руки. Следовательно, оно нигде не было зарегистрировано, и, кроме двух его авторов и шефа КГБ, никто о нем больше не знал. В таких условиях В. М. Чебриков мог после беседы с Е. И. Чазовым уничтожить письмо и не оставить в архиве его следов.
Имел ли он право проигнорировать его?
Для ответа на этот вопрос необходимо учесть, что появлению упомянутого письма предшествовало возникновение у Ю. В. Андропова флегмоны, непринятие мер по ее ликвидации, повлекшее за собой возникновение угрозы гангрены, неудачная операция и такое лечение прооперированного участка, следствием которого стало, заражение крови.
Поэтому авторы письма имели все основания обратить внимание руководителя КГБ на подобные факты, поставить перед ним вопрос о необходимости проведения расследования и принятия соответствующих мер. Если все это было проявлением халатности и непрофессионализма, требовалась немедленное обновление медицинского персонала. Подобное обновление было тем более необходимо, если во всем этом был злой умысел.
Из этого вытекает, что В. М. Чебриков совершил должностное преступление и фактически отдал судьбу Ю. В. Андропова в руки Е. И. Чазова.
Зачем же тогда он вызывал Е. И. Чазова на Лубянку? С одной стороны, чтобы предупредить его о поступившем сигнале, с другой стороны, чтобы в случае необходимости иметь возможность утверждать, что он не оставил письмо без последствий.
Вернувшись с Лубянки, Е. И. Чазов обдумал сложившуюся ситуацию и понял, что, несмотря на заверения В. М. Чебрикова, над ним начали сгущаться тучи. Тем более, что у него возникло ощущение, что за письмом двух сотрудников КГБ стоял не кто-нибудь, а сам Ю. В. Андропов. «Зная Ю. Плеханова, его осторожность, дружеские отношения со мной, – пишет Евгений Иванович, – сейчас я почти уверен, что письмо было написано с подачи самого Андропова»[1799].
Сделав такое заявление, Е. И. Чазов тем самым признал, что к середине ноября Ю. В. Андропов перестал доверять ему как врачу. А, может быть, и не только как врачу.
Этого не мог не понимать и В. М. Чебриков.
А поскольку он продемонстрировал нежелание бороться за жизнь Ю. В. Андропова, это означает, что фактически вместе с Е. И. Чазовым они приговорили его к смерти. Если, конечно, подобный сговор не произошел раньше.
Подобное поведение В. М. Чебрикова вызывает удивление, если учесть, что по своему характеру он был лишь исполнителем и отличался осторожностью.
Но кто мог подвигнуть шефа КГБ на такие действия?
Как Ленин в Горках
Разговор с В. М. Чебриковым заставил Евгения Ивановича «задуматься о необходимости информировать руководство страны о возможном неблагоприятном исходе болезни»[1800]. Так писал Е. И. Чазов в 1992 г. В тех воспоминаниях, которые были изданы им в 2000 г., он утверждает, что «во второй половине ноября» считал положение Андропова бесперспективным[1801]. А в 2001 г. в интервью журналисту Евгению Жирнову заявил, что Ю. В. Андропов был обречен «уже в октябре 1983 г.»[1802].
Однако если «уже в октябре» Е. И. Чазов пришел к выводу о безнадежном положении главы государства, то почему решил поставить Политбюро ЦК КПСС в известность лишь «о возможном неблагоприятном исходе болезни»? И только во второй половине ноября? И только после разговора с В. М. Чебриковым?
В первом издании своих воспоминаний Е. И. Чазов писал, что, когда положение Ю. В. Андропова стало ухудшаться, он спросил его: кого следует поставить в известность, если его положение станет безнадежным: Ю. В. Андропов назвал Д. Ф. Устинова[1803].
1802