Служанка обиженно подняла брови.
— Я, госпожа…
— Ступай… и приготовь скорее ванну!
— Ванна уже готова, госпожа.
Исоко торопливо помылась, стараясь не замочить сделанной накануне у парикмахера мару м are — замысловатой высокой прически замужней женщины, надела сорочку, белые матерчатые носки, затянула верхнее темное кимоно узеньким кушачком и сверх него, с помощью той же служанки, надела широкий цветистый пояс — главное украшение женских японских костюмов, — завязав его на спине пышным бантом. Затем она надушилась, подмазала смуглую кожу белилами и вышла в столовую приготовить для мужа завтрак.
— Виновата, госпожа, — подошла к ней служанка. — Скоро придет учительница. Господин барон просили их обождать. Господин барон извиняются: они запоздают, но чтение газет будет.
— Хорошо, я скажу.
Исоко поставила на низенький лакированный столик любимое ее мужем пиво и сухие соленые бобы, с которых майор Каваками начинал почти каждый завтрак, и, вспомнив о брате, недовольно нахмурилась.
— Как он предупредителен к этой яванке!.. Для учительницы она слишком красива.
Барон Окура жил в одном доме с сестрой. Здание было построено в расчете на многочисленное семейство. Комнат было больше десятка, но все они, за исключением второй половины бельэтажа, переделанной и обставленной по желанию барона на европейский образец, были совершенно пусты. Богатство и знатность домовладельцев сказывались лишь в благородстве гладкой деревянной отделки, в мягких и тонких циновках и в древнейших прекрасных ширмах с наклеенными на них драгоценными, пожелтевшими от времени рисунками птиц, рыб и оленей. В приподнятых нишах — т о к о н о м а, — священных углах каждой комнаты, висели продолговатые неяркие картины или столбцы иероглифов с изречениями поэтов и мудрецов, сделанные искуснейшими мастерами японской графики.
Майор Каваками, маленький коренастый японец с крупным черепом, острыми чертами лица и крепкими кривыми ногами, которыми он ступал по-морски, широко расставляя их, прошел через столовую в ванную в распахнутом кимоно, почесывая потную волосатую грудь. Следуя старинным самурайским обычаям, он каждое утро упражнялся с катаной[8] и чувствовал себя после этого особенно бодро.
Ванну он принял в той же деревянной кадушке, не сменив воду, где только что мылась жена. Это случалось редко и было отступлением от правил: согласно обычаям, мужчина должен был мыться первым.
— Из кейсицйо не присылали пакета? — спросил он, садясь после ванны на дзабутон, четырехугольную плоскую подушку, лежавшую около столика.
— Нет, досточтимый.
Каваками налил в чашечку немного пива и выпил, закусывая бобами. Служанка внесла на большом деревянном подносе около десятка маленьких лакированных мисочек и тарелочек, с мелко нарезанными кусочками мяса, рыбы и овощей, — поставив все это около стола на циновку. Майор, ловко орудуя деревянными палочками, захватывал со всех мисочек поочередно и заедал рассыпчатым рисом. Исоко то отдавала распоряжения, то бегала сама в кухню за соей, шпинатом или сушеными каки[9]. Потом присела на вторую подушку и, сложа на коленях руки, со скромно опущенной головой, исподлобья следила за каждым движением мужа, угадывая его малейшее желание.
— Урок начался? — спросил неожиданно Каваками, вытирая бумажной салфеткой губы.
— Учительница сейчас придет, но Ке-тян просил извиниться. Он опоздает, — ответила Исоко.
Маленькие пронзительные глаза майора от напряжения мысли делались мутными.
— Мы слишком медлим. Яванка хитрее нас, — сказал он сурово.
Исоко посмотрела на него со страхом.
— Ты думаешь, брат мог увлечься?
Она торопливо подала ему трубку с длинным лакированным чубуком. Тот медленно закурил.
— Опасность, Исоко, — сказал он. — Я уже намекал вчера Кейси, но он отмалчивается, скрывает… Он ее любит!
Каваками сделал глубокую затяжку, выпустил дым и добавил:
— Для него это плохо. На его работе нельзя любить чужеземку.
Исоко задумалась. Ее осторожный практический ум разбирался в вопросах политики так же, как и в домашнем хозяйстве.
— Ты думаешь, что она шпионка?
— Она чужеземка, — ответил многозначительно майор, а я проверяю даже жену.
Исоко опустила глаза к циновке.
— Я твоя верная тень, твой след. Не сомневайся во мне, — пробормотала она.
Каваками взглянул на нее со сдержанной нежностью, но сказал строго: