В успехе заговора Хаяси не сомневался, так как идеи и цели подобного переворота вызывали горячее сочувствие у большинства ведущих работников жандармерии и армии, но осторожность была необходима, ибо старейшие государственные деятели, проводившие политику компромиссов, тоже имели своих сторонников.
Как конспиратор Хаяси считался в кейсицйо образцовым. Ему доверяли сложнейшие, с точки зрения полицейского такта, задачи. Никто лучше Хаяси не мог допросить упрямого революционера, подвесив его к потолку за кисти рук и подкалывая ступни толстыми иглами. Эта несложная пытка была гораздо мучительнее избиений бамбуковыми палками или кнутами и почти совсем не оставляла следов.
После таких допросов судьи и следователя имели самые подробные и точные показания. Когда же случалось, что воля революционеров оказывалась крепче пыток и люди молча сносили самую страшную боль, не издав звука, — а это случалось почти со всеми японскими и корейскими коммунистами, — тогда на улицах находили несчастных, якобы задавленных автобусами или трамваями, а из кейсицйо сообщали в печать или родственникам, что такие-то заключенные уже несколько дней как отпущены на свободу. Иногда информировали нагло и коротко, что «с политическим преступником произошёл разрыв сердца от напряжения при попытке к бегству и труп уже сожжен в крематории».
Несмотря на все это, жандармский офицер Хаяси пользовался среди обывателей, не причастных к революционному движению, репутацией добрейшего человека и истинного японца. Он, как никто, умел вовремя предложить папироску, приветливо улыбнуться, сказать приятную фразу и даже угостить рисовой водкой…
Когда дверь бесшумно открылась и в кабинет вошел сыщик, которому Хаяси после беседы с Каваками поручил отобрать из числа арестованных за бродяжничество наиболее грамотных и толковых, мечты уступили место действительности.
— Ну? — спросил властно Хаяси.
Шпик почтительно вытянулся.
— Есть подходящие, господин начальник.
— Введи!
Сыщик распахнул дверь, и два полицейских с саблями наголо ввели пять человек безработных, арестованных во время последней облавы по паркам. Впереди всех шел крепкогрудый старик с седыми короткими волосами и мрачным блеском раскосых черных глаз. Лицо было пыльно, обветрено и затушевано солнцем. Сквозь вырез оборванного ситцевого кимоно на голой груди виднелась цветная татуировка — рисунок военного корабля. Движения старика были медлительны и исполнены достоинства. На светло-желтой циновке босые худые ноги его темнели, как слитки бронзы. Четверо других безработных, из которых самому, старшему было лет сорок пять и младшему года двадцать четыре, остановились за стариком плотной кучкой.
Молодой, одетый в широкие штаны и полосатую спортивную фуфайку, смотрел перед собой равнодушно и тускло. На старшем было короткое ватное х а о р и, достаточно еще крепкое, но сильно запачканное зеленью и землей. Он беспокойно оглядывался на обнаженные сабли. Ближе всех к старику стоял коренастый рабочий в кепке и синей блузе, поглядывая на Хаяси усталыми проницательными глазами. Его сосед, худощавый мужчина в коричневой спецодежде, без головного убора, с давно небритым лицом и спутанной густой шевелюрой, рассматривал грозного начальника с нескрываемым страхом.
Хаяси положил кисть в шкатулку, обвел арестованных быстрым пытливым взглядом и тихо спросил:
— За воровство попались?
Безработные удивленно и хмуро переглянулись. Трое из них, перебивая друг друга, разноголосо ответили:
— Нет, оябун [11], мы честные люди. Меня и вот этого молодого, а фуфайке, позавчера выгнали из заводского общежития. Где же нам спать?… Ну и легли на ночь в парке.
— Безработному теперь идти некуда: в деревне и того хуже.
— Трудимся, трудимся, а захотелось хозяину — и прогнал, да еще и оштрафовал напоследок. Вот и за комнату платить нечем.
Шпик, встревоженный шумом трех голосов, гневно прикрикнул:
— Хватит!.. Молчите.
Но Хаяси, торжественный и суровый, вытянул вперед руку, приказывая сыщику не вмешиваться.
— Нет-нет. Пусть говорят без боязни. Они правы японский народ страдает, — произнес офицер печально
Мужчина в ватном хаори закивал головой..