Барон Окура взглянул на зятя воспаленными от бессонницы глазами.
— А если мы просчитаемся, и наш удар вызовет междоусобную войну?… Тогда как?… Не забывай, что у парламентского режима защитников в стране тоже немало. Почва для реставрации Сиова пока еще не совсем подготовлена.
— Потом будет поздно, Кейси! — воскликнул майор, теряя свое фальшивое. хладнокровие. — Дряблое правительство стариков так же мало понимает сущность внутреннего положения Японии, как и ее международную ситуацию. Ты сам утверждал, что сила Красной Армии растет гигантскими темпами. Если позволить ей так развиваться, через несколько лет с ней не справимся даже мы. Опасные мысли одурманят весь мир и прежде всего наш народ, в который она уже проникают все глубже и шире… Две недели назад кейсицйо раскрыло большую подпольную типографию, где печатались коммунистические газеты «Хантей Симбун»[16], «Хейси но Томо»[17] и «Секки»[18]. Вчера агенты сообщили мне, что «Секки» выходит по-прежнему и распространяется не только на фабриках и заводах, но даже в солдатских казармах и в авиашколах. Единственный путь к избавлению Японии от революции — победоносная война на материке и сильное правительство. Кто первый поднимет оружие, тот победит!
— Победа может прийти очень скоро: через февральские выборы. Тогда старики уйдут сами. Власть будет в наших руках, — возразил барон неуверенно.
— Нет, Кейси, удачу не ждут, а завоевывают. Люди, всецело полагающиеся на счастье, погибают, как только оно изменяет им.
— Именно потому я и медлю, — ответил тихо Окура. — Счастье благоприятствует человеку тогда, когда его силы заранее хорошо подготовлены. На днях я говорил с директором концерна «Мицуи» и с бароном Сумитомо. Они готовы поддержать нас только в том случае, если наше движение не выйдет за известные пределы. Оба они категорически против захвата власти путем кровавого путча. Я тоже надеюсь, что предстоящие выборы позволят нам осуществить наши планы, не трогая стариков. Старики уйдут сами.
— Власть без боя не уступают. Плутократы-министры достаточно искушены в борьбе и, поверь, не станут задумываться над тем, милосердны или жестоки их действия… Тогда ты поймешь, какие бедствия принесла твоя нерешительность.
Каваками выжидательно посмотрел на шурина.
Окура внезапно спросил:
— Ты передал начальнику больницы мое распоряжение?
— Да. Вчера же.
— Консультация уже была?
— В этом пока нет надобности. Преступница выздоравливает. Ранение оказалась не настолько серьезным, как я думал вначале.
— Тем лучше. Она должна сознаться во всем. Неясностей в этом деле не может быть.
— Она скажет правду. В кейсицйо умеют допрашивать.
Барон взглянул на него с суровой пытливостью.
— Смотри, — предостерег он, — никаких пыток!.. Я знаю ваши приемы.
Майор неожиданно рассмеялся клокочущим сиплым смехом, стараясь прикрыть несвойственный ему приступ смущения. Замечание Окуры застало его врасплох.
— О, к женщинам мы это не применяем. Разве уж только в крайней необходимости! — ответил он, обнажая крупные желтоватые зубы, похожие на резцы лошади.
Он подошел к карте, задумчиво очертил пальцем границы Китая, Манчжоу-Го и Монголии, прирезал к ним быстрым движением ногтя восточную часть Сибири и, повернувшись снова к барону, с притворным добродушием спросил:
— Итак, ты твердо стоишь за то, чтобы ждать результатов парламентских выборов?
— Да, так же, как и весь совет Лиги.
— А если это случится помимо Лиги?
Во взгляде Окуры снова зажглось сердитое недоверие.
— Как это может быть? — спросил он раздельно. — Говори, пожалуйста, без загадок.
Майор отошел от карты и, приблизившись к собеседнику почти вплотную, негромко ответил:
— Не забывай, что в стране существует больше восьмидесяти патриотических обществ, которые ненавидят парламентский строй и его развращенных защитников не меньше, чем наша Лига. Они малочисленны ж плохо организованы, но все они тоже ждут сильной власти и хотят, чтобы ими правил микадо и те, за кем стоит армия, а не болтливые старики. Самые отважные из них готовы на все. У меня есть точные сведения… и я… я не могу молиться о том, чтобы это произошло как можно скорее!
Барон Окура выпятил подбородок, медленно выпрямился и, сразу весь отвердев; сделавшись снова высокомерным и властным аристократом, сознающим своё превосходство над жандармским чиновником, повелительно произнес: